С загадочным Лукьяном следовало познакомиться. Воевода старого знакомца проведать не откажется, а если тот опять не отворит ворот? Что ж, будет повод навестить Ежовичеву усадьбу уже без приглашения.
Решив, что делать, Алеша собрался всласть повеселиться, но судьба выкинула очередное коленце. Сквозь причитающий о расплетшей косы подруженьке девичий хор прорвался низкий мужской рык. Портить свадьбу кроме отца невесты было некому, и китежанин для скорости сиганул через ближайший забор.
Добраться до места было делом пары минут, но богатырь опоздал, буяна уже скрутили. Осанистый, еще не старый бородач, рвался из рук чернявого парня с достойными молотобойца плечами, а рядом возвышался насупленный Кит.
– Подержи-ка его, – с ходу велел он, – не дело, когда зять тестю руки крутит, а отпускать рановато.
– Лады, – перенять у жениха добычу оказалось проще простого, чернявый явно знал и как схватить, и как выпустить. – Случилось что?
– Ну ты и спросил, – хохотнул воевода. – Не серчай, потом расскажу. А ты, Лукьян, кончай жилы Устинье мотать. Не захотел по-хорошему, а оно все одно по-хорошему будет, только без тебя! Нет на Руси того закону, чтобы девок с сужеными разлучать. Дочка тебе не курица, захотел, к петуху пустил, захотел, сварил, да и опоздал ты. Не твоя уже Журавка, а мужнина, и я тому свидетель. Ну как, уймешься или запереть? Где у тебя погреб, я не забыл, посидишь, охолонешь, а завтра, как проспимся, выпустим.
– Нет! – Для убедительности Ежович мотнул головой, словно боднул кого невидимого. – Думал, друг ты мне… Думал, поймешь, ну да худ с вами со всеми! Только не видать Журавке от меня ни перышка, хочет жить голодранкой, пусть ее.
– Это у Гордея-то голодранкой? – не поверил своим ушам Кит. – Точно белены объелся…
– Моя белена не твое дело, – огрызнулся Лукьян. – Скажи своему парубку, чтоб пустил, не трону. Но ноги твоей в моем доме больше не будет!
– Нужно больно, – воевода наклонился, вглядываясь в злое раскрасневшееся лицо. – Ты, главное, сиди смирно, праздник людям не порть! А услышу, что Устинью с младшенькими изводишь, в поруб кину. Понял ли?
Лукьян так понял, что аж зубы скрипнули, а вот Алеша не понимал уже ничего. На одержимого Ежович не походил, на колдуна тем более, но с чего-то домовитый хозяин, сговоривший дочку за сына старого друга, человека явно не бедного, одурел, причем нелепо. Взял Огнегорово золото и решил, что зажиточный харчевник для него теперь беден? Но подсылы улыбчивы да сладкоречивы, по крайней мере пока дело не сладят, а дорогу в Лукоморье колдун все еще не нашел. Сыскал клад разбойника Фомки? Алена права, такого шила в мешке не утаишь. Кто-нибудь бы да заметил, что Ежович несколько дней пропадал, а потом сам не свой вернулся. И почему он к себе никого пускать не хочет? Стоило Киту пригрозить буяну его же собственным погребом, как тот пошел на попятный. Скрывает что-то Лукьян, что-то нехорошее.
– Ладно, Алеша, – тоже о чем-то думавший Кит трепанул Охотника по плечу. – Ну его… Пошли к столу.
Запнувшийся было праздник выправился. Присмиревший отец невесты уселся рядом со своей уставшей хозяйкой, девушки с песнями и причитаниями вывели закутанную в белый с алым плат Журавку. Вечный, как сама плодоносная осень, обряд покатился своим чередом, но Алеша хоть и улыбался, и поддакивал, думал о злющем мужике и захлопнутых перед носом сватов воротах. «Ноги твоей в моем доме не будет…» Это он воеводе, с которым хлеб-соль водил и за которого, по словам Алены, чуть ли не дочку прочил. Нечисто тут дело, ой нечисто.
– Добрая, – окликнул Алеша ту самую румяную болтушку, что принялась выхвалять невесту вперед матери, – не подскажешь, где этот ваш Лукьян живет. Воевода мне его наказал после пира домой отвести да покараулить, а то мало ли?
Уже слегка хмельная и оттого еще более разговорчивая бабенка подсказала – да так, что Охотник узнал и сколь высок у Ежовичей забор, и как цепного кобеля кличут.
В сумерках усадьба казалась опрятной и спокойной, разве что Волчок забрехал, но его Алеша унял быстро. Охотники знают, как заставить собаку замолчать, а хорошие сторожевые чуют, если чужак замышляет недоброе. Алеша не замышлял.
Быстро обойдя кругом двора, китежанин подошел к хлеву и замер, почти слившись со стеной. Пес успокоился и, звякнув своей цепью, убрался в конуру, куры, как им и положено, уже спали. В хлеву блеяла дурная коза, светлели заботливо побеленные стволы яблонь и настырно несло свежим пометом – хозяева под зиму удобряли огород. Возиться с дерьмом в день дочерней свадьбы можно лишь с немалой злости, но злости у Лукьяна как раз хватало. Охотник поморщился, еще немного послушал и поклонился «куриной лапке» – пушистой сосновой ветке, по обычаю прилаженной к стене.
– Друг дорогой, хозяин дворовой, – негромко окликнул богатырь, вытаскивая плошку и наливая в нее лучшего Гордеева меда. – Выйди-покажись, медком сладким угостись, не чинись.
