В бывших Китовых покоях тоже было нерадостно, чисто и пусто, будто и не жил там никто. Хоть бы ветку какую в кувшин поставила или плащ на лавку бросила. Небось все по сундукам да вьюкам разложено. По-походному живет новая воевода, словно задерживаться не собирается и завтра – снова в путь.
– Ну? – садиться Несмеяна не стала, хотя лавок в горнице хватало. – Что сказать-то хотел?
– Клад в пещере богатый сыскался, – не хочешь сидеть, слушай стоя. – Телеги нужны, не меньше трех.
Несмеяна подняла брови.
– И все? Не мог про то на борбище сказать?
– Лишним ушам про золото слушать не след.
– Невысокого ты мнения о дружине…
– Люди разные бывают.
– То верно, – она прищурилась, как показалось Алеше – зло, – разные. Бывают и те, кто дело свое предает… и не только дело.
– Вот видишь.
Он нарочито широко зевнул, хотя должен был признать, что воевода бьет сильно, в былые времена в груди бы екнуло, а в голову кровь прихлынула. Да только миновали те времена, и на столичные слухи нынешнему Алеше плевать. Пусть поленица ершится, с него всякая хула, как с гуся вода.
– Клад, значит, – равнодушие к нападкам Несмеяну, похоже, слегка охладило. – И куда его везти велишь, Охотник?
– Великому Князю по нынешним временам золото всяко не помешает, да и оружия там хватает, с Кощеевых времен лежит, похоже. А как именно кладом распоряжаться – то не мое дело.
– Не твое? – странно, глаза у нее сухие, а жальче, чем Алену. – А что тогда твое?
– Да хотя бы это.
Стол был чистый, выскобленный добела, ни крошечки, ни пятнышка, пачкать его Алеша не стал. Развязал мешок и вытащил за «корону» василискову голову. Несмеяна, надо отдать ей должное, даже не поморщилась.
– На лавку положи. Что за тварь это… была?
– Василиск, – на лавку так на лавку. – Золото караулил.
– Как ты его добыл и с чего в пещеру полез?
– Разбойников твоих искал, – это она поймет. – Выяснить нужно, откуда у них волколак взялся и один ли был. Мы ведь не всех положили…
– Разбойников в Тригорье больше не будет. – Сказала – как отрезала. Лязг железа в голосе, уверенность. Опыта бы еще да сноровки, и разбойникам местным точно конец будет… через пару лет. – Хорошо, Охотник. Клад я изыму и Великому Князю о делах твоих отпишу.
– Незачем, – отмахнулся Алеша; вышло невежливо, пришлось пояснить: – Я не княжий человек, свои у меня дела и долги свои. Отпиши про клад – и ладно.
– Ну нет! – Она опять насупилась, раздула ноздри. – Так выйдет, что я твою славу краду, а мне чужого не надо!
– Своя слава нужна?
– Да!
Как в воду Громослав глядел, когда речь про гордость богатырскую завел. Ох, поленица, поленица.
– А зачем тогда ты сюда ехала? – резко бросил китежанин. – На кой вообще на службу шла? Ты уж выбери, что тебе важнее, твоя слава или наше дело? Оно-то у нас общее.
– Что выбрала, то выбрала, – поленица сверкнула глазами, что твой василиск, – тебя не спрашивала. Не тебе меня поучать.
Эх, никому его советы не нужны, кроме кладовика. Раньше-то девицы Алешеньке в рот смотрели, внимали, а тут, выходит, как снял он богатырскую броню, так и растерял все свое обаяние. Или не растерял, а просто с собеседницами не везет? Упрямая мертвячка, упрямая поленица…
– Поучать иногда приходится, – зашел с другой стороны Алеша. – Да только не всякий слушать готов. Ты поостынь да в слова вдумайся. Что славы хочешь – то я понимаю, лучше многих. Всякому богатырю слава и почет важны, нас так с детства учат. Родился богатырем – изволь стать таким, чтоб песни о тебе слагали. Только самолюбие это все да самолюбование. Приятное, но никчемное. Потому мне до славы дела и нет. А коли она и тебе не нужна, то назови добытчиком клада хоть кого. Хоть клячу какую, мне без разницы. А еще лучше – никого не называй. Нашли клад – и дело с концом.
Она уперла здоровенный кулак в столешницу, а прищурилась так, что глаза в щелочки превратились.
– Ты меня, похоже, тоже не слышишь, – процедила она. – Я же ясно сказала – не нужны мне твои советы. И размышления твои глупые тоже не нужны. Ты меня не знаешь совсем, а судить вздумал. Не иначе как по себе, верно? Все сказал, что хотел? Дверь – вон там.
Ну точно упертая, хуже сестрицы Иванушки. Громослава бы сюда, может, он бы дурищу вразумил, у него как-то складно получается говорить правильные слова… Но на нет и суда нет, самому придется объяснять. Раз за разом, пока не дойдет до заставной воеводы главное.
– Мы, Несмеяна, с тобой не дети малые, чтобы ершиться да кричать, – произнес Алеша, заложив большие пальцы за пояс. – Уж не знаю, с чего ты на меня взъелась, но то дело твое. Главное – за гуж мы взялись, причем каждый за свой. Мне проще, я сам по себе, а на тебе застава. Только застава – это не стены с башнями, а люди. Кто – внутри, кто снаружи, но все на тебя смотрят. Те, кого ты с собой из Великограда привела, тебя знают, а прочие – нет. Кита… Тита Титыча и здесь любили, и в округе любят, после такого вожжи перенимать трудно. А коли только о славе своей думать будешь, хорошим воеводой тебе не бывать! За славой погонишься – людей растеряешь. Ты глазами не блести, кулачищи не сжимай, не боюсь, сам таким дурным был.
