– Шутить твое величество, как я погляжу, горазд, – отрубил Добрыня. – На поединок с царственной особой гридину выходить не след, даже если он – боярин. И даже если сам гридин от такого поединка – не прочь. Так по всей Славии заведено.
– Эка выкрутился! – Гопон с маху хлопнул себя по колену. На сей раз в его глазах промелькнуло что-то быстрое, непонятное и, пожалуй, похожее на уважение. – Увертливый ты, посол, ровно налим. Как мои вельможи из старой знати, те, кто меня втихомолку лапотником зовут.
Это у него снова вырвалось с запальчивой злостью. С ненавистью даже, которую Гопон и не пытался скрыть. Добрыня вдруг понял: вот сейчас царь-богатырь перед великоградцами действительно искренен.
– Я их тут всех в кулак зажал, они у меня по струне гусельной натянутой ходят. Думаешь, не ведаю, что стоит мне вожжи чуть ослабить, и половина из них, павлинов спесивых, меня с потрохами продаст? Вон, Карп подтвердит, – Гопон повернулся к стоявшему рядом с троном казначею, который всё это время внимательно вслушивался в разговор своего государя с послами, ни слова не упуская. – Хоть баканцам продадут, хоть Владимиру твоему, да хоть Чернобогу – лишь бы цену дали хорошую… Вот и они знают, что я это знаю. И что ежели решатся меня в спину ножом ударить, головы у них с плеч полетят. Пташками!..
Царь-наемник выругался сквозь зубы. Длинно и цветисто. Ни послов не стесняясь, ни советника.
– Свой трон я никому не уступлю! Никаким предателям да врагам Алыра! Не для того, худ их всех побери, я клятву дал Алыру защитником быть, когда царский венец надел! А людей, мне верных, награждаю по заслугам – будь они знатного рода али простого. И они за Гопона Первого Сильномогучего кому угодно горло зубами перервут!
Гопон аж подался вперед, по-прежнему не сводя пристального взгляда с Добрыни.
– Об этом своему князю тоже доложи… Ну что, посол? Еще чего мне веселого скажешь – али мы на том разговор закончим?
– Мы его толком и не начали, государь. Я не всё сказал, что у меня в мыслях, а ты из мною сказанного разве толику малую расслышал, да и ту понять не захотел. – Добрыня произнес это резко, словно отчеканил. – И к тому же не верю я, что в Алыре законы гостеприимства позабыли. Мы с товарищами устали в дороге и будем благодарны, коли покажут твои люди, где нам здесь, во дворце, отдохнуть можно. А беседу лучше поутру продолжим. Добром да ладом.
В тронном зале повисла тишина.
– А ты и верно неробкого десятка. Вон, и гнева моего не убоялся – а я с казначеем своим горбатым едва об заклад не побился: сдадут Владимировы богатыри моей страже на крыльце мечи али упрутся? Что ж, добро! – алырский государь отрывисто хохотнул. – Незваный гость – хуже змеевича. Но никто еще не говорил, что царь Гопон для гостей хлеба-соли пожалел. Покои для вас готовы, Карп вас туда проводит. Ешьте, пейте, отдыхайте, чего еще понадобится – Карп расстарается, он и в этом толк знает. А договорим, так и быть, завтра.
Добрыня слегка наклонил голову в знак согласия. Рядом опять вздохнул Казимирович – на этот раз с облегчением.
Воевода и сам был не прочь выдохнуть полной грудью. Дела своего они еще не сделали, но драки с алырцами не будет точно, а переговоры состоятся. Царь-наемник все-таки решил послов выслушать – и это уже победа.
Покои великоградцам отвели богатые и просторные. В чем в чем, а в скупости да в мелочности Гопона никак нельзя было упрекнуть. Окна выходили на дворцовый сад, обнесенный со стороны двора кованой оградой-решеткой. Обсажена она была пышно разросшимися кустами шиповника и уже почти облетевшего чубушника.
– Не сад у вас тут во дворце, а целый лес, – подивился Дубрович, разговорившись с пожилым слугой-алырцем. – Большой вон какой да густой, запросто заблудиться можно.
– В нем, витязь, иным деревьям – уже лет под триста, – словоохотливо объяснил тот. – Тут, на холме, роща росла дубовая – еще и города тогда не было. Прадед мой рассказывал: когда детинец строили, ее вырубили – да не всю, пожалели самые старые деревья. А как в Бряхимов царский двор перебрался, рядом с ними яблонь, груш да вишенья насадили – и огородили стеной и дворец, и сад… Господин хороший, ты бы попарился сперва, а то как бы баня не выстыла.
Баня у Гопона оказалась воистину царской. Душистые березовые и дубовые веники, липовые полки и лавки, устеленные чабрецом и пахучей буркун-травой, вдоволь мятного кваса, чтобы плескать на каменку и окатываться, прежде чем лезть на полок – видать, государь-богатырь и сам попариться страсть до чего любил.
– Глядите в оба, ребята, чтобы банька тут с чугунными стенами не оказалась, – полушутя остерег друзей Михайло Бузун. – В каком-то из тридевятых царств, говорят, было такое: замыслил тамошний царь погубить дочкиного жениха. Пошел тот с товарищами париться, а царь велел баню дровами обложить и докрасна раскалить… Как бы и Гопон чего такого для нас не приготовил. У нас-то, как у того добра молодца, при себе волшебной соломы нет – чтобы разбросать и до инея всё остудить.
