Как парень потом угрюмо объяснил Добрыне, один из чернобронников в его сторону криво посмотрел. Может, так оно и было, но Яромир, проходя мимо, как бы ненароком задел стражника плечом все-таки первым. Хорошо так задел. Алырец в долгу не остался, забористо выругался и в ответ узнал много интересного о том, что о нем и о его приятелях думает великоградец. Язык у Яромира был острый и ядовитый, что у твоего мурина, и кончилось тем, что во вспыхнувшую у крыльца посольских покоев драку пришлось вмешаться Василию с Зораном.
– Ну, виноват я, воевода. Не сдержался. Не буду больше, – хмуро обещал Яромир, опустив глаза и уставившись на свои рассаженные костяшки пальцев. – Но от морд здешних наглых меня уже прямо с души воротит.
Своих противников, тех еще громил, он отделал, не жалея. Всех троих. Оправдывало Баламута только одно: алырец, с которым у него вспыхнула ссора, в ее пылу первым выхватил из-за голенища нож и пытался пустить его в ход. За что крепко огреб потом еще и от Гюряты Елисеевича, когда избитого стражника привели в чувство, отлив водой из колодца.
Добрыня на извинения Яромира лишь покачал головой. Ох, и подарочком отряд наградили… Баламут был единственным сыном родовитого великоградского боярина Вышеслава Светозаровича. Тот входил в число ближних советников Владимира, князю служил не за страх и корысть, а за совесть, однако норов и у него был далеко не мед. Сына боярин любил неистово и при этом как-то сумел не избаловать, зато дури парню в голову вбил с избытком. Самое пакостное, приучил на тех, кто ниже родом, поглядывать сверху вниз. После каждой Баламутовой выходки Добрыне хотелось собственноручно это чудо как следует ремнем поучить, но воевода чуял главное – гнили в душе у Яромира нет. А зазнайство, оно жизнью лечится, только как бы чересчур горькими лекарства не оказались.
Утром по въевшейся в кровь воинской и мастеровой привычке встали великоградцы рано. Умылись у колодца около конюшни. По-простому, не дожидаясь, пока слуги, приставленные к гостям Карпом, приволокут серебряные тазы с теплой водой, сдобренной розовым маслом, да тонкие льняные полотенца.
Завтрак посольству подали с царской поварни обильный, как и вчерашний ужин, но за едой воевода и его товарищи не засиделись и уже заканчивали, когда дверь в горницу распахнулась.
– Хлеб да соль, господа послы. Места за столом лишнего не найдется? – раздался с порога уже знакомый Добрыне, Василию и Ивану зычный голос.
Гопон стоял в дверях, едва не касаясь головой высокой притолоки. Одет он был куда проще, чем вчера: синие порты да льняная вышитая рубаха, подпоясанная голубым поясом с кистями. К потрепанным кожаным сапогам, вымазанным грязью, пристала солома, у пояса висит степняцкая плеть из сыромятной кожи. Видно, царь-богатырь тоже поднялся рано и успел заглянуть на конюшню. Накануне вечером Добрыне удалось вызвать на разговор по душам не только Гюряту, но и одного из царских конюхов, обихаживавших Бурушку. Парень много чего взахлеб порассказал воеводе – и о Гопоновом жеребце-дивоконе, и о том, что Гопон и его супруга, царица Мадина, оба страстные и отменные наездники. Заодно выяснилось, что коня государь проминает в дальней части дворцового сада, куда даже царским вельможам доступа нет.
Боковую калитку, туда ведущую, конюх Добрыне тоже показал. От конюшен к ней вела петляющая меж густых шиповниковых зарослей узкая дорожка. При царе Милонеге, обмолвился парень, этой калитки в садовой ограде еще не было, сделали ее по приказу Гопона, а запретную часть сада к тому же дополнительной стеной обнесли. Воевода на это только пожал плечами: что ж, у каждого правителя – свои причуды, и прогонять сон лихой скачкой не худшая, хотя… Хотя не похож алырский царь на выспавшегося, да и ложился ли он вообще почивать? Под запавшими глазами у Гопона залегли темные тени, лицо как-то резко осунулось, скулы заострились. Выглядел он сегодня пасмурным и невеселым, несмотря на то что по-прежнему держался с вызовом.
– Здрав будь, государь. – Добрыня постарался не подать виду, до чего его удивили появление Гопона и его облик. – Место, вестимо, найдется. Выбирай, где глянется.
– Что, Добрыня Никитич, не ждал такого с утра пораньше? – усмехнулся нежданный то ли гость, то ли хозяин. – Садись да не смотри на меня, как оборотень на серебро. Лучше выпьем, закусим и обсудим кое-чего с глазу на глаз. Ты ведь сам того вчера хотел.
Он опустился на скамью напротив Добрыни. Потянулся к кувшину с вином. Плеснул себе в кубок, единым духом выпил, утерся рукавом. Отломил поджаристую горбушку от кулебяки и принялся жевать, не сводя с воеводы жесткого светлого прищура. Добрыня едва заметно кивнул, и русичи, один за другим, потихоньку стали выбираться из-за стола и исчезать за дверью. Остался только Василий, не сводивший с жующего царя пристального и настороженного взгляда.
