– Не стану спрашивать, как вам ночью спалось да угодили ли вам мои стряпухи. Пустых разговоров не люблю, а сейчас мне и вовсе не до них, – наконец промолвил Гопон. – Долго ли ты, господин посол, вчера своему витязю шею мылил за драку с моей стражей, мне тоже без разницы. Я о другом говорить пришел. Из-за чего я воевать собрался, ты знаешь?
– В Великоград дошли вести, что у Алыра с баканцами начались стычки на границе. В горах, на перевале у Кесеры, – осторожно ответил Добрыня. – А еще слыхали у нас, что Бакан перевал наглухо перекрыл и поставил там войска.
– В точку, – Гопон снова налил себе вина, но пить не стал, лишь чуть пригубил. – А через него идет главный тракт, который Алырское царство связывает с южными землями. Баканцы тот тракт перерезали; и вот уже четыре месяца ни нашим торговым обозам на юг, через горы, ходу нет, ни купцам с юга – в Бряхимов. Твой Владимир стерпел бы, если бы соседи такие убытки ему учинили и такую пощечину отвесили? Я – тоже не из терпеливых. Баканскому царю отписал, мол, если ты такой-сякой немазаный-сухой не уберешь войска с границы, я ее передвину. Верст этак на двадцать южнее. Чтобы башни твоего дворца с наших пограничных застав было видать!
В ответ можно было заметить, что Бакан не от хорошей жизни на такой шаг решился. Из Алыра через Кесерский перевал зачастили безнаказанно шастать разбойничьи шайки. Вырезают баканскую стражу, разоряют и жгут порубежные деревни, потрошат на тракте купцов, о которых так печется Гопон, а алырский царь не делает ровно ничего, чтобы дать окорот наглеющим день ото дня душегубам. Но пока русич лишь молча слушал, ожидая главного. Того, из-за чего Гопон не спал ночь и ради чего заявился.
– Думал я: вот припугну соседушек хорошенько, и до них дойдет, что задевать Алыр – себе дороже. – Царская щека вновь дернулась. – Зря, как вышло, думал! Теперь большой войны нам не миновать. Два дня назад баканцы жену мою похитили, Мадину.
Вот чего-чего, но такого Добрыня с Василием никак не ожидали услышать. Огорошил их Гопон знатно, точно обухом огрел по голове.
– Как – похитили? – нахмурился Добрыня.
– Об этом не все мои советники и воеводы покуда знают. Я в тайне держу, что царица пропала, но долго такое скрывать не выйдет, сам понимаешь, – Гопон произнес это тихо и с горечью, выталкивая из себя слова будто через силу. – Мы с ней, с Мадинкой то есть, весь последний год… ну, ладили плохо. Она у меня тоже горячая, нравная, в бабку по отцу пошла – княжну с Кавкасийских гор. Иной раз как начнем браниться – и припомнить-то стыдно, чего только друг другу не наговорим… Ну, и стала она всё чаще отпрашиваться к родне своей съездить погостить. Оттуда ее и выкрали.
– Что за родня?
– Двоюродный дядя ее по матери, боярин Славомир Пересветович, жена его да дети ихние, – Гопон запустил пятерню в свои растрепанные кудри и взъерошил их еще сильнее. – Он, Славомир, с покойным моим тестем очень был близок. Нрава крутого, спорит со мной часто, я его на дух не выношу, однако племянницу старый пень любит, как родную дочку, – из-за того с ним до сих пор и не разлаялся до конца… Усадьба Славомирова за городом стоит, там и лес близко, и охотничьи угодья богатые. Вздумалось Мадинке на охоту съездить, за перепелами. С троюродными братцем и сестрицей, такой же егозой, со своим телохранителем да с двумя дядькиными сокольниками. Вот и… съездила.
Это слово Гопон произнес с таким бессильным и злым отчаянием, что Добрыне захотелось самому долить ему вина в кубок.
– А почему, государь, ты решил, что царицу Мадину баканцы похитили?
– Кто ж еще так обнаглеть мог? – царь аж зубами скрежетнул. Боль в его глазах блеснула самая настоящая, неподдельная. – Славомир к похищению причастным быть не может. Враги мои из той же старой знати? У них кишка тонка на такое пойти. Да и письмецо бы они мне уже подкинули али своего человека прислали с весточкой: мол, жена твоя у нас в руках. Хотя не удивлюсь, если кто из них с баканцами стакнулся и в этом замешан. Разбойники какие выкрали, ради большого выкупа? Эти бы тоже дали знать, что царица у них. Или моим людям, или боярину Славомиру. А тут – тишина, ни слуху ни духу.
– Ну а те, кто был с государыней? Они-то живы? – подал голос Василий.
– Телохранитель ее тоже пропал, – угрюмо ответил Гопон. – Может статься, он с похитителями и спутался, навел их на Мадину… Хотя парень этот при ней давно, надежным человеком нам обоим казался. Далибор, троюродный братец ее, раненый лежит, до сих пор без памяти. Сокольники полегче отделались, один стрелу в плечо поймал, другого оглушили. Я их поврозь расспросил, оба твердят одно и то же: нападавших десятеро было. Все – конные, оружные, одеты неприметно, рожи тряпками замотаны. А сестрица Мадины, Надея, как лиходеев увидала, со страху чувств лишилась, дурища такая. Не помнит толком ничего, только дергается и носом хлюпает.
– Сами-то баканцы что говорят? – сдвинул брови Добрыня.
