– Смерть она заслужила, но решать вон ему, – кивнул на Терёшку Добрыня. Парню снова показалось: жестко прищурившиеся глаза воеводы видят его насквозь. На просвет. Точно он – свисающая с крыши прозрачная ледяная сосулька. А потом эти зеленые глаза потемнели: верно, тоже вспомнил богатырь что-то давнее, занозой засевшее в душе и крепко саднящее. – Как поступишь с этим чучелом болотным, сын Охотника?
– Да чего решать… – Терёшка нахмурил брови и шмыгнул носом, но взгляда перед Добрыней не опустил – хотя и ощутил, как сердце ухнуло куда-то в живот. На мальчишку вдруг накатило чувство, что Добрыня сейчас проверяет его, испытывает, словно воина-новобранца перед битвой, – и неспроста ему такой вопрос задал. От того, пройдет ли он это испытание, ох как много будет зависеть. – Я и вправду, воевода, тут один кругом во всем виноват. Мне с нее три года назад надо было клятву-зарок взять, что ни единому человеку она больше не навредит, – иначе смерть ей. А без того – живой не отпускать.
– З-злыдень рыжий… – прошипела-полувсхлипнула, дернувшись, кикимора, и ее глазенки зажглись ненавистью. – Умный больно, да? Чтоб тебя самого смерть на зуб попробовала там, где встречи с ней не ждешь…
– А ну не каркай, коли и впрямь жить хочешь! – Добрыня повысил голос, и в его голосе опять так лязгнула сталь, что нечисть поперхнулась на полуслове. – Что за клятва такая, парень?
– Пусть повторит: «Клянусь болотным туманом да еловым урманом, тропой через трясину, дубом да осиной, перепутьем дорог, где в бурьян ветер лег: лопнуть мне на месте да грязью растечься, коли человеку отныне зло причиню. Слово мое крепче камня черного, тяжелей оков железных, острей ножа булатного. Камень черный никто не изгложет, а клятвы моей не превозможет!» – будто сами собой всплыли у Терёшки в голове заветные слова, которые заставил его на всякий случай заучить наизусть лесовик. – И за железо пусть подержится. Вот тогда ее и отпускать можно на все четыре стороны.
– Слыхала? – прикрикнул на пленницу Василий. – Или шею тебе все же свернуть?
Глазенки у той вновь злобно сверкнули. Кикимора помедлила, посопела дергающимся сопливым носом, но до нее дошло: с ней не шутят, а богатырей не разжалобить. Пленница положила тощую когтистую лапку на клинок ножа, вынутого из ножен Молчаном, – вся кривясь, дрожа и поскуливая. Слова клятвы она повторила вслед за Терёшкой через силу, запинаясь. Парень вдруг поймал себя на том, что ему очень захотелось совсем по-детски показать тварюшке язык и скорчить ей рожу.
– До конца жизни теперь Терёшку благодари. Поняла? – лицо Добрыни посуровело, а складка между бровей стала резче. – Да помни: ты ему одному обязана. Не нам.
Василий выпустил кикимору, и та со всех ног бросилась к трясине. Улепетывала она по болоту так – только пятки сверкали.
– А мы с тобой, парень, одного поля ягоды, видать, – негромко сказал Никитич, провожая нечисть усталым взглядом. – Добивать врага, если он пощады на коленях просит, – оно тоже не по мне. С души воротит – да рука не поднимается. Жаль, не всякого врага такой клятвой связать можно…
За спинами у них снова застонал Яромир, и тут уже всем стало не до кикиморы. Едва глянув на раненого, уложенного на расстеленный на земле плащ, похолодевший Терёшка понял, что дело худо. Слюна у болотников – ядовитая, вспомнил он. Да и сами зубищи у этих гадов, не брезгающих падалью, часто – гнилые, а грязи всякой на них полно.
Баламут впал в полузабытье, его вовсю колотил озноб. На щеках пылали багровые пятна. У хлопотавшей над ним Миленки лицо было ох до чего озабоченным. Она сосредоточенно водила ладонями над развороченной рукой Яромира, и из-под ее ладоней струилось теплое изумрудное сияние.
– К костру его надо. Да поскорее, – эти слова девчонки, обращенные к Добрыне, прозвучали как приказ. Хотя всю дорогу, с самого начала знакомства с великоградскими богатырями, перед ним, витязем из песен, Миленка робела еще отчаяннее и сильнее, чем Терёшка. Даже глаза на воеводу лишний раз поднять – и то стеснялась. – Там у меня в коробе травы нужные есть, они с ядом должны справиться.
До места привала Добрыня всю обратную дорогу тащил раненого на плечах. Никто до самого утра уже не спал, а Миленка от полыхавшего в горячке Яромира ни на шаг не отходила. Молчан, который считался в отряде богатырей лекарем, убедившись, что девчонка свое дело знает, уступил ей место. Стоял в стороне, готовый, если что, тут же пособить Миленке, и одобрительно кивал, наблюдая, как ловко внучка знахарки со всем управляется. Она шептала заговоры, отпаивала раненого травяными отварами, меняла примочки на ранах и мокрые тряпки на лбу. Потом подружка призналась Терёшке: молодой боярин уже был в шаге от Той-Стороны, и она очень боялась, что его не вытащить.
– Ветлинке спасибо, – который раз вспомнила Миленка озорницу-берегиню, обтирая Яромиру лицо и грудь куском намоченного в холодной воде полотна. – Она меня сильным словам научила, которые кровь от заразы да отравы очищают. Даже бабка моя таких не знала.
