Всегда. Ключевое слово. Не капитан, но его цепной пес — в двух десятках шагов. Формально — для помощи. По сути — оконечность кнута короля. И Ансельм… Безгласный страж или ядовитый паук, плетущий донос?
«Благодарю, капитан,» — мой голос звенел ледяным хрусталем, я поймала его взгляд. В серых глазах мелькнуло что-то человеческое — искра боли, стыда? — и тут же погасло, задавленное приказом. «Вы безупречно исполнили свой долг.»
Он поклонился чуть глубже, будто пытаясь скрыть лицо. Его взгляд на миг прилип к моему — смесь восхищения и горького понимания своей роли. «Желаю вам спокойной ночи, мадам графиня.» Он резко, почти срываясь, повернулся и зашагал прочь. Звон шпор по паркету — мерный, неумолимый отсчет шагов к свободе, от которой меня отрезали. Звук таял, поглощаемый ненасытными стенами Версаля. У поста офицера он коротко бросил приказ, указав рукой на мою дверь. Приказ об охране. Приказ о неволе.
Я обернулась к дверям. Ансельм уже распахнул створку, черный провал на фоне темного дерева. Мари и Колетт жались друг к другу, глаза — полные страха блюдца в бледных лицах.
«Войдем,» — сказала я. Голос звучал спокойно, как гладь озера перед бурей. Я переступила порог.
Холод. Он ударил в лицо, несмотря на жалкий огонек в камине. Просторный салон высосал последние остатки тепла. Высокие потолки давили. Огромные окна отражали не парк, а черное зеркало ночи и мое собственное, затерянное отражение. Роскошная мебель — чуждая, выставленная напоказ. Бархат кресел кололся, золоченые консоли слепили пустотой. Огромное зеркало поглощало свет и могло поглотить душу. Все сияло стерильной чистотой и дышало могильным холодом. Запах воска, краски и вековой пыли, въевшейся в самые камни. Это был не дом. Это был склеп, обитый бархатом.
«Золотая клетка». Мысль прошила мозг ледяной иглой. «Добро пожаловать в твой гроб, Елена. Под присмотром самого Короля-Солнца.»
Я сделала шаг, звон каблуков по паркету — звук одинокой капли в бездне. Мари и Колетт прилипли ко мне. Ансельм бесшумно закрыл дверь. Гулкий, окончательный щелчок замка прогремел, как залп. Стальные засовы скользнули на место где-то в толще стен.
Свобода была мертва. Задушена в колыбели Версаля. Теперь предстояло выжить. Пролезть меж зубцов королевской ловушки. И выиграть. В игре, где ставкой была жизнь, а единственным правилом — воля того, кто уже запер дверь.
Ночь в Золотой Клетке прошла тревожно и безрадостно. Каменные стены, несмотря на роскошные гобелены, дышали холодом и отчуждением. Я ворочалась на огромной кровати под балдахином, пытаясь уловить в темноте знакомые очертания — тень Лео, тепло его рук, обещание, скрытое в линиях губ… Но сны были обрывочными, как дым, а пробуждение — резким и горьким. Я была одна. Заперта. Окна апартаментов выходили на строгие партеры Версальского парка, сейчас окутанные утренней дымкой. Вид был безупречным, безжизненным и таким же отстраненным, как взгляд Ансельма, подавшего утренний шоколад.
Мари и Колетт, бледные, но старающиеся быть полезными, помогли мне одеться. Я выбрала платье глубокого синего оттенка — цвет верности, цвет моря, что отделяло меня от Лео. Оно было скромным по версальским меркам, но безупречно сшитым. Мой доспех. Моя декларация.
Я только собиралась приказать подать завтрак в салон (и гадала, не станет ли и это просьбой, которую нужно согласовывать с дежурным офицером или каменнолицым Ансельмом), как в дверь тихо постучали.
Ансельм, появившийся как по волшебству, открыл. На пороге стоял юный паж в ливрее королевского дома, его щеки пылали от волнения или быстрой ходьбы.
«Мадам герцогиня,» — пропищал он, низко кланяясь. — «Мадам де Ментенон просит передать вам свое глубочайшее уважение и надеется, что вы окажете ей честь разделить с ней скромный обед сегодня в полдень, в ее апартаментах в крыле Дофина.»
Мадам де Ментенон.
Мысль пронеслась как холодный ветер. Франсуаза де Обинье, маркиза де Ментенон. Вдова поэта Скаррона, бывшая гувернантка незаконнорожденных детей короля, а теперь… самая влиятельная женщина Франции. Не королева по титулу, но по сути. Говорили, что король советуется с ней по всем вопросам, от политики до назначения епископов. Ее называли «благочестивой», «скромной», «мудрой». В Версале такие эпитеты чаще всего скрывали стальную волю и бездну амбиций. Ее покровительство было желанным, ее недовольство — смертельным. И вот она приглашает меня. Первой.
Игра началась по-настоящему. И первый ход делает королева без короны.
«Передайте мадам де Ментенон, что я глубоко тронута ее любезным приглашением,» — ответила я ровным голосом, стараясь скрыть учащенное биение сердца. — «И буду счастлива разделить с ней обед в назначенный час.»
Паж снова склонился и исчез. Ансельм бесшумно закрыл дверь. Мари и Колетт переглянулись, в их глазах читался немой вопрос: Что это значит?
