— Я, конечно, не мог оставить такое без внимания, — продолжил он, его пальцы легли мне на локоть, заставляя вздрогнуть. Прикосновение было холодным, как чешуя. — Безопасность моих… гостей — превыше всего. Я провел личное расследование. И мадемуазель была столь любезна, что… подтвердила все. Добровольно. — Он слегка улыбнулся. Взгляд мужчины в фартуке был пустым. Добровольность была очевидной ложью. Запах крови, пота и страха говорил сам за себя. Ее явно пытали. И не только. По ссадинам на плечах, по неестественному положению ног было ясно, что насилие было не только физическим. Меня затошнило.
— Что… что с ней будет? — вырвалось у меня, голос был хриплым, чужим. Я не могла отвести глаз от этого изуродованного тела, от этого взгляда, полного немого ужаса. «Это могла быть я. Это может быть я».
Лоррен махнул рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи.
— О, ее подлечат. Приведут в приличный вид. А потом… выдадут замуж. За какого-нибудь провинциального дворянина, который будет рад связи с Версалем, пусть и такой… подмоченной. — Его тон был циничным, лишенным всякого сострадания. — А дальше — не моя проблема. Пусть живет тихо и благодарит судьбу, что осталась жива. — Он посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнуло что-то хищное, удовлетворенное. «Этот урок был не для де Ларжье. Он был для меня. Смотри, что происходит с теми, кто перечит мне. Смотри, на что я способен. Смотри, как мало ты значишь».
— Теперь вы видите, мадам, — он взял мою руку и положил ее на свой локоть с показной галантностью. — Правда восторжествовала. А справедливость… — он кивнул в сторону стола, — свершилась. Можете быть спокойны. Никто больше не посмеет вас потревожить. Пойдемте, здесь душно.
Он повел меня обратно по мрачным коридорам. Вел идеально: поддерживал на ступеньках, галантно пропускал вперед в узких проходах. Его манеры были безупречны. Но его пальцы, сжимавшие мою руку, были холодны и влажны. А его взгляд… Его взгляд, когда он мельком смотрел на меня, был страшнее всего, что я видела в той пыточной. В нем читалось обещание. Терпеливое, неумолимое. «Видела, что они сделали с ней за крысу? Представь, что я сделаю с тобой за твое упрямство. Чем дольше ты сопротивляешься, чем больше надеешься… тем изощреннее и больнее будет твоя участь. Я не спешу. У меня есть время. И ты — моя».
Мы подошли к моей двери. Жиль и Марк стояли на своих постах, недвижимые. Лоррен отпустил мою руку, сделал безупречный поклон.
— Спокойной ночи, мадам де Виллар. Спите спокойно. Вы в полной безопасности. — Его губы тронула та же довольная, хищная улыбка, что и в подземелье. Он повернулся и исчез в темноте коридора, его тени последовали за ним.
Мари распахнула дверь, ее лицо было искажено тревогой. Я шагнула через порог. Запах комнаты — воска, книг, наших духов — ударил в нос после смрада подземелья. Дверь захлопнулась за моей спиной. Звук щеколды прозвучал как выстрел.
И тогда все внутри перевернулось. Спазмы сжали желудок. Горло заполнила горькая, соленая волна. Я не успела добежать до умывальника, не успела даже рвануться в сторону. Я рухнула на колени прямо на дорогой ковер, и все, что было внутри — страх, ужас, отвращение, крохи ужина — вырвалось наружу с судорожным, унизительным хрипом. Слезы текли ручьями по лицу, смешиваясь с рвотой. Я задыхалась, трясясь всем телом, пытаясь выплюнуть не только содержимое желудка, но и этот ужас, эту жестокость, этот хищный взгляд Лоррена, обещавший мне судьбу худшую, чем у той девушки в подземелье. Мари бросилась ко мне, что-то кричала, пытаясь поднять, Колетт забилась в угол, рыдая. Но их голоса тонули в гуле крови в моих ушах.
Я была не просто в ловушке. Я была в пасти зверя. И зверь только что показал мне свои клыки. Игриво. Галантно. И с леденящей кровь уверенностью в том, что рано или поздно он загрызет свою добычу. Исход был предрешен. Оставалось только ждать, когда он соизволит начать трапезу.
Утро девятого дня встретило меня не светом, а свинцовой тоской и подкатывающей к горлу волной тошноты. Я лежала, уставившись в балдахин кровати, чувствуя, как стены комнаты сжимаются. Физически. После вчерашнего… представления в подземелье, после унизительной рвоты, тело восстало. Каждая клетка отказывалась функционировать. Голова гудела пустотой, желудок сжимался в болезненный узел при одной мысли о еде. Запах воска от свечей, обычно нейтральный, теперь казался удушающим.
Мари принесла завтрак. Аромат теплого хлеба и шоколада, еще вчера казавшийся издевательством, сегодня вызвал новый спазм. Я покачала головой, отвернувшись к стене.
— Мадам, хоть чуть-чуть… — умоляюще прошептала Мари, ее глаза были огромными от беспокойства.
— Не могу, — прохрипела я. Голос был чужим, слабым. — Убери, пожалуйста.
