Молодой инспектор обошел вокруг стены и удостоверился, что единственным входом и выходом здесь служили решетчатые ворота, к которым вела подъездная дорога. Как только он к ним приблизился, буколическую тишину лощины разорвал оглушительный злобный лай. Валантен едва успел нырнуть в кусты, когда за решеткой показались два могучих свирепых дога с бешеными глазами и летящей из пасти пеной. Они бросались на ворота, вставая на задние лапы, и раскачивали створки так, что те скрежетали в петлях. Вскоре позади них раздался короткий свист, и два пса тотчас, повизгивая, исчезли в парке.
«Ничего себе торжественная встреча! Однако, чтобы отбить у меня любопытство, нужно что-нибудь посерьезнее», – мысленно хмыкнул Валантен, выбираясь из своего укрытия. Он обошел клинику с другой стороны; там над крепостной стеной возвышалась макушка главного здания: было видно крытую шифером кровлю сложной конфигурации, с несколькими коньками и башенками. В теплые времена года ее, должно быть, надежно заслоняла листва деревьев в парке, но сейчас, судя по всему, можно было бы хорошо рассмотреть и все здание, если отойти подальше и подняться повыше.
Вдохновленный этой мыслью, инспектор принялся взбираться на поросший лесом склон лощины. Его медленный подъем скрашивало пение какой-то невидимой птицы; легкий ветер нес приятный запах мхов и по пути сметал с черных веток последние золотистые листья. При иных обстоятельствах Валантен охотно задержался бы, чтобы полюбоваться этой чарующей осенней картиной, пронизанной ласковым духом меланхолии, но инстинкт охотника неуклонно вел его вперед. Внутренний голос шептал, что он явно не зря сегодня трясся в дорожном рыдване, чтобы попасть в Ольне.
На середине склона инспектор оглянулся. За черным кружевом ветвей голых деревьев открывался великолепный вид сверху на парк и небольшую загородную усадьбу, переделанную доктором Тюссо под клинику. Здание стояло на берегу пруда, по которому плавали несколько лебедей, ломая на безмятежной поверхности воды отражение кустов утесника.
Валантен перевел взгляд на лестницу из белого камня, которая вела к парадному входу, – у нижних ступенек стояло элегантное тильбюри[57]. Он достал из сумки морскую подзорную трубу, растянул ее, поднес к глазу и нацелил на экипаж. Судя по роскошному оснащению и двум чистопородным лошадям в упряжке, тильбюри могло принадлежать только очень состоятельному владельцу, вероятно вельможе. Затем инспектор осмотрел фасад. Ставни на нижнем этаже были открыты, но почти все окна убраны решетками и здесь, и на втором этаже. За белыми занавесками кое-где мелькали фигуры проходивших по комнатам людей.
Валантен решил набраться терпения – рано или поздно из клиники кто-нибудь выйдет, а в его распоряжении был целый день, по крайней мере, уйма времени до последнего рейса «кукушки» в Париж. Поэтому он уселся на кучу сухих листьев, удобно прислонившись спиной к стволу орехового дерева, и достал из кармана куртки серебряную флягу. Добрый глоток старого арманьяка раскатился волной уютного тепла по всему телу.
«Что ж, дражайший доктор Тюссо, попытаемся разобраться, зачем это вы превратили свою клинику в неприступную крепость», – подумал молодой полицейский.
Коротко говоря, ждать до самого вечера ему не пришлось. Для начала он заметил сторожа с большим псом на поводке, кругами обходившего парк через равные промежутки времени. Затем выяснилось, что персонал питается и, видимо, ночует здесь же, в клинике, поскольку в обеденный час никто ее не покинул. И наконец, когда солнце уже начало клониться к горизонту – карманные часы Валантена показывали около четырех, – входная дверь открылась, выпустив на крыльцо человека в рединготе цвета глазированного каштана. Валантен навел подзорную трубу на худое костистое лицо с остроконечной бородкой. Сомнений быть не могло: на крыльце стоял владелец здешних мест, тот самый врач, которого инспектор видел в морге у трупа Люсьена Доверня, а затем – на похоронах последнего. Сейчас доктор Тюссо разговаривал с кем-то, пока что остававшимся внутри здания. Через некоторое время дверная створка открылась шире, и порог переступили еще двое.
Валантен живо вскочил и подкрутил колесико подзорной трубы, наводя на них резкость. Особе, перед которой Тюссо явно рассып
