Когда место было найдено, встал вопрос о времени, которое можно было уделить литературному творчеству, и с этой целью она пересмотрела свой распорядок дня. Лучше всего писалось по утрам, на свежую голову, потому что многие идеи приходили к ней по ночам, внедряясь в сознание во сне. Персонажи будущих произведений наводняли ее сны, она воспринимала их как живых людей с индивидуальными особенностями и жизненными историями. Оставалось лишь встать и облечь в слова то, что уже было осмысленно и прочувствованно. Слова приходили легко, почти без усилий. Будь ее воля, она садилась бы за письменный стол сразу по пробуждении, в тот час, когда предрассветный сумрак разгонял лишь свет фар редких автомобилей, владельцам которых приходилось рано выезжать на работу, а большинство жителей Нью-Рошелль еще крепко спали.
Но Дженни с Полом тоже были ранними пташками, и претендовали на ее утренние часы. Дженни еще с младенчества сохранила привычку просыпаться с первыми лучами рассвета: Барбара всегда приходила к этому времени в спальню дочери, чтобы, пробудившись, та могла увидеть маму. Пол полагал, что, став постарше, Дженни предпочтет подольше нежиться в постели, но ничего подобного не происходило. Она вставала вместе с солнышком, что стало своего рода ритуалом, который Барбара соблюдала свято. Она хотела, чтобы девочка знала — ее любят, и не за что-то, а просто так, саму по себе. По мнению Барбары, это было важнее всего.
Как только Дженни вставала, мама помогала ей выбрать, во что сегодня одеться. Барбару радовало то, что дочке нравилась ее спальня, оформленная в стиле шатра цирка Шапито. Замысел принадлежал ей, а его воплощение — Полу. На стенах красовались рисунки самой Дженни: смелые, яркие цветовые мазки и круги улыбчивых лиц, венчающие палочки фигур. Мать истолковывала это как добрый знак, как свидетельство того, что дочка счастлива и довольна жизнью. Пока Дженни одевалась, Барбара составляла ей компанию, слушая, как та без умолку щебечет о подружках, о школе, об «Улице Сезам» — короче говоря, обо всем, что увлекало любознательную, бойкую и смышленую девочку.
— Все готово, мамочка, — говорила она, одевшись, весьма довольная тем, что справилась с таким серьезным делом, и поднимала ручонки, чтобы мама ее подняла. Когда Барбара обнимала ее, ей казалось, что дочка задерживает дыхание. Она зарывалась личиком в мамино плечо, обхватывала ручками мамину шею и замирала, так что невозможно было уловить никакого движения, кроме биения ее сердца. Казалось, девочка хочет, чтобы они никогда не разжимали объятий, чтобы это молчаливое объяснение в любви длилось вечно. Радостью, которую переживала Барбара в такие мгновения, она не делилась ни с кем, ибо всю глубину переживаемых ею чувств было невозможно облечь в слова.
После завтрака они вместе спускались вниз и дожидались автобуса, отвозившего девочку в Монтероси, в ее школу. На этом время, уделяемое семье, заканчивалось, и для Барбары официально начинался рабочий день. Она оставляла на столе неубранную посуду и даже не вытирала пролившийся случайно джем и не стряхивала со скатерти крошки. Она не застилала постель. Она отстранялась от повседневности, от обычных житейских забот, которые были способны поглотить все ее время. Чтобы иметь возможность писать, приходилось откладывать многие дела на потом. Чтобы иметь возможность писать, было необходимо очистить сознание от посторонних мыслей. Барбара выдвигала деревянное кресло, садилась, по-хозяйски облокотившись об антикварный стол, и устремляла взгляд вдаль, что было обычной прелюдией к самому творческому процессу.
Она работала до того часа, когда надо было встречать автобус с Дженни, а потом они вместе делали домашние задания. Барбара старалась добиться того, чтобы приготовление уроков превратилось в игру, доставлявшую девочке удовольствие. И уборка комнаты превращалась для Дженни в веселую забаву — с этой целью Барбара раздобыла плетеную бельевую корзину в виде жирафа. Чтобы бросить грязное белье в корзину, девочке требовалось поднять длинную жирафью шею, для чего поначалу ей приходилось вставать на цыпочки. Но спустя год она уже сравнялась ростом с этим жирафом, так что тянуться больше не было нужды. Со смехом бегая по комнате, она подбирала разбросанную ею же накануне, предназначавшуюся для стирки одежонку, и, откинув длинную шею, отправляла внутрь.
Субботы безраздельно принадлежали Дженни. Барбара не посягала на них, независимо от того, как бы ни требовали внимания обрисовка персонажа или проработка сюжета. Пол, как правило, работал в офисе, и эти дни мать с дочерью проводили вдвоем. Дженни находила такой образ жизни восхитительным, однако Полу было не так-то просто примириться с тем новым, что привнесли в повседневность литературные занятия жены.
