— Наивная дочка богатенького папаши должна была стать легкой добычей такого пройдошистого малого, как ты, а, Тони? — продолжал Айн, между делом шикнув на дочь, чтобы она больше не встревала в разговор.
Диди была так напугана, что не решалась поднять глаза. Она не видела Тони, и лишь услышала, как заскрипел отодвинутый им стул. Потом напряженно, но сдержанно, прозвучал его голос:
— Мама, мы уходим… Пошли…
Заскрипел по половицам второй стул, затем послышался стук каблуков. Звук удаляющихся шагов. Она осмелилась наконец взглянуть вслед уходящим и увидела понуро шагавшего к выходу Тони и семенившую за ним мать.
Официант поставил перед отцом бостонский кремовый торт и тот с удовольствием вырезал себе кусок из любимого места, из самой середины. Он был доволен собой, видимо, считая, что сумел ловко вывести на чистую воду прохвоста вместе с его мамашей.
Но Диди случившееся ошеломило настолько, что на какое-то время она перестала осмысленно воспринимать окружающее и действовала по наитию. Вскочила и устремилась следом за Тони.
Его машина уже рванулась прочь от обочины. Диди замахала рукой, подзывая такси, открыла сумочку и только тогда сообразила, что у нее нет наличных, чтобы расплатиться с водителем. Одни кредитные карточки. Как это и принято у богатых людей.
Жестокие слова отца продолжали звучать в ее голове на протяжении всей долгой, бессонной ночи — последней ночи, проведенной в Тэйере. Они мучили ее и во время двенадцатичасового пути по автостраде и даже месяцы спустя, когда она до утра не могла сомкнуть глаз, вспоминая произошедшее в Бостоне.
И как только ее отец мог подумать, что Тонн интересовали в ней только деньги? Да он о них и не знал! Он ведь никогда не расспрашивал ее о семье — ни где она привыкла отдыхать, ни в какой училась школе — ни о чем подобном.
Но вдруг отец все же не ошибся. Скорее всего, Тонн сразу сообразил, что она из богатой семьи. Наивно думать, будто ей удалось это скрыть. Ее привычки, манера говорить все должно было бросаться в глаза, как физический недостаток, который все видят и о котором нет надобности упоминать особо. Что, кроме денег, могло привлечь к ней такого видного парня? Неужели он и вправду просто воспользовался ее наивностью?
Но нет, даже если Тони и догадывался о ее средствах, он все равно не был таким, каким его расписал отец. Он не чурался никакой работы и всегда гордился тем, чего достиг собственным трудом со времени приезда в Америку. И ни разу не дал ей ни малейшего повода усомниться в том, что действительно ее любит.
Если бы только у нее хватило смелости поддержать Тони в тот вечер. Ну как она могла безучастно молчать, позволяя отцу оскорблять и унижать ее возлюбленного? И почему родители не оставили ее в покое, не позволили ей самой найти свое счастье? Почему они вечно вмешивались в ее жизнь, решая за нее, что ей делать, как думать, с кем дружить.
Надо было не поддаваться им, а остаться в Бостоне, встретиться с Тони и поговорить с ним о случившемся. То была единственная возможность выяснить, как он относится к ней на самом деле и, может быть, единственная надежда спасти обретенное с ним счастье. Но она упустила эту возможность. Больше Диди никогда и ничего о Тони не слышала. Он не появился в ее жизни ни для того, чтобы развеять ее сомнения, ни для того, чтобы вернуть ее мечты.
Начавшийся с осени последний год пребывания Диди в Райерсоне стал для нее сезоном непрестанных развлечений. Чем реже она посещала лекции, тем чаще бывала на вечеринках, взяв за правило не пропускать ни одного мало-мальски стоящего мероприятия. Ее можно было увидеть и на танцульках, устраивавшихся в честь футбольной команды Торонто на стадионе Варсити, после которых участники, как правило, продолжали веселиться всю ночь в каком-нибудь из студенческих клубов, а по пятницам на сборищах в баре Литературного и Спортивного общества университетского колледжа, причем в полночь, когда Малая Гостиная закрывалась, вся компания перебиралась в заведение попроще — таверну «Подкова» в Батхерст и Квин. Частые попойки, для которых даже не придумывали повода вроде чьего-нибудь дня рождения, вошли у нее в привычку. Она ежедневно пила вино в Фи Лам или Дельта Эпсилон, участвовала в ночных посиделках, куда было принято являться в черной одежде и без макияжа, и частенько заглядывала в кофейни в подвальчиках Йорквилля. И уж, конечно, никогда не отказывалась от возможности в обществе случайного знакомого посмотреть кинофильм из окна автомобиля или прокатиться с ним ночью на «корвете» к Ниагарскому водопаду, чтобы полюбоваться восходом солнца.
Все это позволяло забыться, отгоняло невеселые мысли. Диди никогда не делилась воспоминаниями о прошедшем лете с теми, с кем теперь проводила время, а если ее спрашивали о Гарварде, отделывалась общими словами, какие могли бы подойти к любому летнему сезону.
И дело было даже не в том, что ее больше не интересовал Тони. Скорее, она не интересовала себя сама.
