В апреле, после одной из буйных вечеринок, Диди в изрядном подпитии вернулась со своим новым спутником в общежитие на Сент-Джордж Стрит. Он предложил выпить еще, и она поднялась с ним по ветхой, с шаткими перилами лестнице в пустую комнату.
Диди помнила, как он повалил ее на кровать, помнила его грубость, тяжесть его тела, скрип изношенных пружин и неожиданный пронзительный телефонный звонок. Этот звонок и вернул ее к действительности.
Он снял трубку, и лежавшая под ним Диди просто не могла не услышать негромкий женский голос.
— Привет, это я. Что поделываешь?
— Ничего. Ровным счетом ничего.
— Надеюсь, я не слишком тебя побеспокоила. Часто уже поздний…
— Да все в порядке, — ответил он. — Не будь такой глупышкой.
С этого момента секс превратился для Диди в механическое действие, лишенное каких-либо эмоций. Ее спутник ничего для нее не значил, точно так же, как и она для него. «Что я вообще здесь делаю?» — родился у нее вопрос. Торопливо натянув красное платье, Диди сбежала вниз по лестнице в ночь, к машине, ставшей ее прибежищем. Она залезла в «корвет», захлопнула дверцы, уронила голову на руль и, впервые с того августовского вечера, когда Тони ушел из ее жизни, горько разрыдалась, оплакивая себя, свою нынешнюю жизнь и в еще большей степени ту жизнь, которая могла бы быть у нее с Тони.
К наступлению июля Диди горела желанием убежать от всего, что ее сейчас окружало, в Европу. На сей раз Айнам предстояло пробыть за границей четыре недели. Ее отец полагал необходимым вернуться домой к открытию новопостроенного торгового центра площадью 650 000 квадратных футов, поскольку на этом мероприятии ожидалось присутствие ряда видных политиков, немало способствовавших воплощению этого проекта в жизнь. Он зарезервировал свой любимый люкс на пятом этаже отеля «Карлтон», из гостиной которого с центрального балкона открывался великолепный вид на Средиземное море с курсирующими по водной глади яхтами.
Оказавшись в Каннах после того как она пропустила прошлый сезон, Диди нашла курорт обновленным. Убранство гостиницы стало еще роскошнее, чем помнилось ей по прошлым приездам. Шоколадно-сливочные мраморные плитки пола в холле, где проводилась регистрация, покрывал малиновый ковер. Со сводчатого потолка, между рядами колонн с золочеными капителями, свисали хрустальные люстры. Полуовальные зеркала, вделанные в заднюю стену под рельефным фризом, собирали и отражали свет со всего помещения. За стойкой красного дерева гостей встречали четыре консьержа.
— Безусловно, это лучший отель в Каннах, — горделиво заявил ее отец, направляя жену и дочь к находившимся в глубине холла открытым лифтам с ажурными решетками вместо дверей, которыми управляли лифтеры в белых перчатках.
Обычно Диди проводила большую часть дня на пляже отеля «Карлтон». Отделенный от здания гостиницы только бульваром, он выделялся среди остальных пляжей побережья шезлонгами и навесами в белую и желтую полоску, и был отгорожен деревянным барьером той же расцветки. Барьер предназначался для того, чтобы не пускать на принадлежащий отелю пляж посторонних.
Ее родители, как правило, уходили с пляжа около трех часов. Отец — чтобы вздремнуть в номере, а мать — чтобы пройтись по эксклюзивным салонам кутюрье, которых и на самой набережной Круазье и поблизости имелось великое множество. Диди оставалась. Чаще всего она лежала перед использовавшейся их семьей кабинкой для переодевания до тех пор, пока уходящее солнце не напоминало ей о необходимости вернуться в отель.
И каждый день, уже во второй половине, когда обслуживающий персонал пляжа начинал понемногу складывать и убирать пляжные зонтики, опустевшие шезлонги и раздвижные кабинки для переодевания, откуда-то со стороны появлялся молодой человек лет двадцати пяти. Худощавый и долговязый, всегда в одной и той же розовой трикотажной рубашке, в сандалиях, с полотенцем и легким рюкзачком, он выделялся среди прочих бродивших по общественному пляжу. Пройдя размашистым шагом вдоль побережья, этот примечательный незнакомец останавливался возле барьера, выжидал момент, когда никто из служителей не смотрит в ту сторону, и перебирался на территорию «Карлтона». А перебравшись, без зазрения совести устраивался на одном из недавно освободившихся шезлонгов, причем создавалось впечатление, будто его выбор основан на какой-то системе. Положив на него свое полотенце, молодой человек неторопливо направлялся к пляжному кафе на открытом воздухе, куда всякий раз попадал незадолго до закрытия. Оттуда он возвращался с чашкой кофе экспрессо, доставал из рюкзачка газету, прочитывал ее от первого до последнего листа, после чего растягивался на шезлонге и загорал, время от времени впадая в дрему. Правда, иногда, когда ей случалось закрыть глаза из-за яркого солнца, Диди казалось, будто она чувствует на себе его взгляд.
На пятый день, появившись на пляже обычным манером, он расположился на полотняном шезлонге ее отца — непосредственно рядом с ней.
