На улицах Павел теперь все чаще обращал внимание на малышей, оборачивался на детский смех, с завистью смотрел, как гордо вышагивают по улицам отцы, ведущие за руку крошечных дочерей. Он сам хотел именно дочку, непременно в ярко-желтом платьице, расшитом цветами, с бантиками в тонких косичках. Он мечтал о ребенке, но разводиться с женой не хотел, потому что действительно любил ее, а еще считал, что бросить ее в их ситуации — значит, совершить подлость.
Выход, как это всегда бывает, нашелся внезапно. Павел тогда поехал на первую в своей жизни заграничную конференцию, где общался с коллегой из Америки. Выпили немало, и в какой-то момент обычно не склонный к откровенности Молчанский поделился своей бедой с человеком, которого видел в первый и последний раз жизни. А тот в ответ спросил: «А почему вы не прибегаете к суррогатному материнству?»
О подобной практике Павел, к стыду своему, ничего не знал. Интернет в те времена находился еще в зачаточном состоянии, поэтому на сбор информации ушло время, а уж на поиск женщины, согласившейся выносить ребенка для Павла и Светланы, и того больше. Но все же такая женщина нашлась. Спустя восемь лет после свадьбы Молчанские наконец-то стали родителями. Маленькую девочку, выстраданную желанную дочку, Павел назвал Аглаей. Светлана с ним согласилась.
— Она была действительно суррогатной матерью? — спросила Вера, до этого слушавшая шефа молча. — Или вы просто удочерили Глашу?
— Нет, все было по правде. Ты же понимаешь, что тогда понятия «суррогатное материнство» не было в принципе. Искусственное оплодотворение, конечно, делали, но мы с этой женщиной были неженаты, так что о том, чтобы идти официальным путем, не было даже речи.
— И правда. И как вы вышли из положения?
— Вера, ты же не маленькая! Я просто переспал с этой женщиной. Несколько раз. Была такая договоренность, что она меряет температуру и в подходящие дни я прихожу к ней домой. Если бы не получилось с первого месяца, мы бы продолжили наши свидания и дальше. Но все получилось. Она забеременела. Девять месяцев мы содержали ее, покупали продукты на рынке, свежие фрукты. Затем, когда Глаша родилась, ее мать просто отказалась от нее, а мы прошли процедуру усыновления. Вот и все.
Вера, не веря собственным ушам, смотрела на Молчанского.
— Ты считаешь, что это очень просто?
— Нет, это было совсем непросто. Конечно, у меня уже тогда были кое-какие связи. Наша фирма обслуживала крупные городские учреждения, поэтому пусть за взятку, но вопрос с усыновлением мы решили. А потом, тоже за взятку, Глаше поменяли свидетельство о рождении, в котором она сразу была записана нашей дочерью.
— И Светлану не мучила твоя измена?
— Да не было никакой измены! Это был выход из того жуткого положения, в котором мы оказались. Мы получали ребенка, только нашего ребенка. Мы тогда влезли в жуткие долги, кредит взяли под бешеные проценты, тогда других не было. В восторге никто из нас не был, но решение проблемы требовало жертв.
— И никто ничего не знал?
— Нет. Светлана уволилась с работы. Мы перестали общаться даже с близкими друзьями, потому что, по легенде, она ждала ребенка и тяжело переносила беременность. Мы тогда сняли за городом дачу, Светка жила там, я мотался к ней каждый день. Потом уже, когда все было позади и все документы оформлены, мы вернулись в нашу городскую квартиру. К тому моменту мама умерла, поэтому мы продали нашу однокомнатную и ее двушку и купили новую трехкомнатную квартиру, в которой можно было нормально жить с ребенком.
— И все эти годы Глаша считала, что она ваша родная дочь?
— Вер, мы тоже так считали. Вся эта история с ее рождением закончилась восемнадцать лет назад. Для всех и в первую очередь для нас она была нашей дочерью.
— Для тебя — конечно, потому что так оно и было. А для Светланы?
Павел молчал, не спеша с ответом. Вера его не торопила. Смотрела на ночную дорогу, черный асфальт, переметенный белыми мухами снега, застывшие в безмолвии елки по обочинам дороги. Фары редких встречных машин слепили глаза, свет ударял по ним, заставляя Веру вздрагивать. Она внезапно почувствовала, что по щекам у нее текут неизвестно откуда взявшиеся слезы. Она вытерла их руками.
— Я всегда думал, что Светка считает Глашку родной, — наконец сказал Павел. — За все эти годы она ни разу не дала понять, ни ей, ни мне, что это может быть не так. Но когда началась вся эта история, вдруг выяснилось, что все эти годы моя жена жила через силу. Оказывается, я совсем ее не знал, хоть и был рядом четверть века. Ты знаешь, именно это поразило меня больше всего. Не то, что она не любит Глашу, а то, что мы по сути чужие люди.
— Ты сказал «когда началась эта история»… Что именно случилось?
Лицо Молчанского исказилось, и Вера поспешила положить руку на его сжимающий руль кулак.
— Я не просто так спрашиваю, — мягко сказала она. — Паша, это очень важно. Я не могу объяснить тебе почему, но я абсолютно в этом уверена.
Он послушно кивнул.
