— Я знаю, что это сложно, но ты все равно выучишь его, — продолжил он, на что Юри ответил приглушенным «хмф», и Виктор, рассмеявшись, взял его за руку. — Ты же не ревнуешь, что мне язык легче дается, ведь так, дорогой?
Юри отдернул руку.
— Не будь смешным, — огрызнулся он.
— Вот и славно, — сказал Виктор, и все веселье в его голосе вдруг померкло, — потому что это было бы на самом деле смешно, учитывая, что ты потратил восемь месяцев на изучение корейского языка, не сказав мне об этом ни слова.
— Это другое.
— Это уж точно. Я пытаюсь выучить местный диалект, чтобы мы могли как-то наладить здесь жизнь, в то время как ты учил корейский, чтобы уехать.
Юри бросил ложку в тарелку.
— Я никогда не собирался покидать тебя! И тем более не стал бы крутиться перед твоим носом, ведя беседы, которые ты не мог бы понять, и не приглашал бы тебя в места, где никто не будет разговаривать с тобой!
Виктор приложил ладонь ко лбу и тяжело вздохнул, глядя на Юри сквозь пальцы.
— Позволь мне говорить прямо. Ты сердишься, потому что я пытаюсь вести себя дружелюбно с нашими коллегами по работе, чтобы практиковаться в языке, и что мне — тому, кто рос, говоря по-немецки дома — легче усвоить этот диалект, чем тебе — тому, кто учил его в университете. Это в самом деле так?
При такой формулировке это звучало действительно жалко. Юри встал из-за стола, оставляя ужин наполовину несъеденным.
— Я выйду, — бросил он, — подышать.
Он все еще чувствовал себя глупо, когда вышел на улицу, но прежний гнев начал рассеиваться в прохладе вечера, стоило только прислониться к колонне низкой арки из песчаника и достать сигареты из кармана пальто. Мощеная улица, на которой они жили, была узкой; здания с обеих сторон поднимались к неяркой полосе серого неба над головой. Когда мостовая переполнялась людьми, то чувствовалась нехватка воздуха, но сегодня было тихо и терпимо. Слева от него в беспорядке стояло огромное количество велосипедов местных жителей, включая и те, что принадлежали Виктору и ему. Он втянул дым и выдохнул его вверх к облакам, затянувшим небо.
Казалось, что все будет легко. Они отказались от всех сковывающих обязанностей и службы, променяв войну, политику и смерть на спокойную и простую жизнь вместе, и она должна была течь благостно и прекрасно, будучи всем, чего Юри желал в течение многих лет, с тех пор как Виктор пробился сквозь его броню прямо к самому сердцу. Но теперь, когда все волнения остались позади, они начали ссориться из-за каких-то глупостей.
Юри повертел рукой туда-сюда, позволяя последним бликам исчезающего солнечного света растаять на золоте, обернутом вокруг пальца; дымок медленно тянулся за тлеющей сигаретой. Вид кольца все еще заставлял его сердце трепетать, пробуждая воспоминания о том утре на пароме, о рассветных лучах, ласкающих лицо Виктора, когда тот надевал его на палец Юри со всей серьезностью и преданностью. Они пообещали друг другу каждый завтрашний день, абсолютно каждый, и, видимо, это включало и завтра, когда твой любовник будет невероятно тебя раздражать, как раздражали бы любые грандиозные заявления о мире и свободе.
Позади него дверь открылась и снова мягко закрылась; к арке подошел Виктор, с незажженной сигаретой, уже зажатой между пальцами. Не поднимая глаз на Юри, он прислонился к стене на расстоянии метра или около того и вытащил зажигалку. Юри, не говоря ни слова, наблюдал краем глаза, как тот зажег сигарету и откинул голову назад, открывая взору красивый, бледный изгиб горла. На Виктора всегда было легче сердиться, если не видеть его, ведь тогда Юри не приходилось бороться с опасностью заблудиться в ощущениях от того, насколько невероятно красивым он был. В уголках сине-голубых глаз начали просматриваться едва заметные, тонкие линии, но они лишь придавали облику Виктора яркости и выразительности.
Бросив окурок на тротуар, Юри придавил его ботинком.
— Прости меня. Я вел себя как идиот, — сказал он. Ничего не отвечая, Виктор поднял взгляд и, когда их глаза встретились, робко улыбнулся. Юри быстро продолжил: — Думаю, я просто… Я все время жду, что случится что-нибудь плохое, кто-нибудь найдет нас и попытается снова отнять тебя у меня, но каждый день проходит нормально, а в моей голове эти мысли все нагромождаются и нагромождаются, и однажды все это просто взорвется.
Виктор слегка отставил нижнюю губу, выдыхая тонкую струйку дыма.
— И что же, по-твоему, может случиться, если я продолжу изучать язык? — спросил он тихим, контролируемым голосом. Юри уставился на землю.
— То, что ты окончательно придешься здесь ко двору. Я же — никогда, — он поскреб тротуар носком ботинка. — В конце концов ты устанешь от того, что я тяну тебя назад.
