— Понятно, — Виктор замолчал на несколько мгновений, прежде чем снова заговорить. — Прошу, никогда не скрывай от меня эти вещи, Юри. Говори мне все. Да, это сложно, но поверь, намного хуже, когда я понятия не имею, из-за чего ты поступаешь так или иначе. Мне тоже вечно мерещится худшее, — он сделал затяжку и натянуто рассмеялся. — Знаешь, что мне лезло в голову? То, что ты, наконец, понял, что я испортил тебе жизнь, и начал планировать, как бы сбежать назад в Англию.
— Виктор… — выпрямившись, Юри сократил расстояние между ними и по старой привычке осмотрелся по сторонам, прежде чем взять его за руку. — Я был так несчастен в Англии без тебя. Я был так несчастен всю мою жизнь, пока не встретил тебя. Ты для меня все.
— Ты же знаешь, что я никогда нигде не буду чувствовать себя своим, кроме как с тобой, в любом случае, — сказал Виктор, полностью поворачиваясь к нему. — В нашем бюро люди хорошие. Я хочу дружить с ними — я хочу, чтобы мы оба дружили с ними — но они видят в нас очередных людей, слинявших в Швейцарию в поисках работы. Они не знают, что значит красть секреты, жить под прикрытием, рисковать жизнью и свободой, чтобы делать то, что правильно. Я беседую с Френци о езде на велосипеде и милой собаке Сузи, но разве смогу я когда-нибудь рассказать ей, что значит стоять на руинах нацистского лагеря смерти? — он осторожно сжал руку Юри, переплетаясь с ним пальцами. — Неважно, на каких языках мы говорим. Только ты меня всегда понимаешь. Ты один.
— Прости меня, — повторил Юри, — за все плохое, что я наговорил тебе, и за то, что вел себя сегодня так по-свински. После всего, что мы пережили, я не думал, что быть нормальным окажется так непросто.
Виктор рассмеялся от этих слов, в этот раз по-настоящему.
— Наверное, споры о вещах, которые не имеют значения, как раз и являются постоянным времяпровождением нормальных людей.
— Я не хочу, чтобы это вошло у нас в привычку. Мне не нравится сердиться или огорчать тебя, —признался Юри и, наклонившись ближе, тихо добавил: — Я люблю тебя, Витюша.
Виктор закусил губу, а затем бросил сигарету и взял Юри за другую руку.
— Давай вернемся наверх, где я смогу поцеловать тебя.
Внутри квартиры Виктор прижал его к входной двери и поцеловал его так, как будто они не виделись дни, недели, как будто слияние их губ могло все исправить. Обхватив руками шею Виктора, Юри пробовал на вкус дым и холод его рта, пока знакомые руки вырисовывали узоры на его боках; может, он проходил через многие трудности в жизни, но только не здесь. Любить Виктора было самой простой вещью на свете. Просто все остальное, что сопутствовало этому, вызывало сложности.
В конце концов Виктор отстранился; лицо его раскраснелось, а губы немного припухли.
— Я люблю тебя, — сказал он, — но если не доем ужин, то могу потерять сознание от голода до того, как мы займемся чем-нибудь повеселее.
Юри приблизился и вовлек его в еще один долгий, заключительный поцелуй, а потом проследовал за ним на кухню. Виктор вывалил содержимое обеих тарелок обратно в кастрюлю и включил плиту, чтобы разогреть рагу. Тем временем Юри сел за стол и подцепил блокнот, где они ранее набросали короткий список покупок — его внезапно пронзило желание, которому стоило последовать, пока оно не испарилось. Он быстро перевернул страницу и начал писать, ощущая на себе взгляд Виктора, стоящего у плиты.
— Хочешь знать, о чем здесь? — спросил он Виктора много позже, приняв сидячее положение посреди покрывал, укутывающих их ноги. Было еще слишком рано, чтобы ложиться спать, поэтому, как только они разделись, он снова занялся составлением письма, а Виктор погрузился в роман.
— Только если ты хочешь мне рассказать.
Юри облизнул губы.
— Ну, ты сам говорил, что мне стоит научиться делиться с тобой всем.
Виктор опустил книгу и придвинулся к нему. Юри обнял его и, положив блокнот им на ноги, начал водить пальцем по иероглифам, переводя один столбик за другим.
«Дорогая мама,
прости, что это письмо не соответствует ни формальному вежливому стилю, ни твоим ожиданиям. Однако после всех этих лет любое письмо — лучше, чем ничего. Я не знаю, написала ли тебе Минако о том, что сейчас я живу в Швейцарии. Мой новый адрес — в конце этого письма, а также на обратной стороне конверта.
Я не в курсе, как много ты знаешь о том, что случилось со мной во время войны, и о том, что я тогда делал, но ты знаешь, что после этого я начал жить в Лондоне, так что ты можешь обо всем догадаться. Я знаю, что Японию постигло много страданий, и некоторые из них были вызваны тем, что, когда пришло время, я выбрал совесть и сердце, вместо того чтобы выполнять обязанности. Я не мог вынести того, что наша страна делала ужасные вещи, но я пойму, если ты разочаруешься во мне и перестанешь считать меня сыном.
