Это был дорогой уход, стоивший Виктору хороших часов, двух пар запонок и немалого количества рейхсмарок, которые пришлось выложить, чтобы уважаемые люди из его отряда Фольксштурм (1) поклялись, что «Риттбергера пристрелили, господин, пуля вошла прямо в голову, а когда русские наступали, он оказался за линией фронта, нет никакой надежды обнаружить тело, да, настоящая трагедия».
Стефан Риттбергер был мертв, и в конце апреля 1945-го в его дом ворвался почти такой же опустошенный и растерянный человек, пока артиллерийский огонь гремел громом на улицах. В квартире оставалось мало того, что Виктор хотел бы забрать, и намного больше того, чему не помешало бы исчезнуть в пожаре или завале от взрыва, чтобы в Берлине стерлись все следы его присутствия. В нагрудный карман Виктор положил фотографию матери, вложенную в краткое письмо, полученное им из Цюриха полтора года назад об успешном прибытии Юри в Швейцарию. Он разбил роторную шифромашину молотком еще до того, как Красная армия окружила город, и затем упаковал небольшую сумку, закинув в нее немного еды и «Романсы без слов». Под конец он пристегнул к поясу кобуру со своим служебным пистолетом.
В спальне Виктор отшвырнул дорогостоящие костюмы Риттбергера и потянулся за коробкой в самой нижней части шкафа. Там не было его офицерской фуражки или форменной гимнастерки, но вместо них ждала своего часа короткая кожаная куртка советского образца — единственный клочок правды, который он хранил шесть с половиной лет. Он небрежно сбросил пиджак и надел куртку поверх жилета, застегнув пуговицы на груди.
Виктор провел рукой по волосам, совершенно потерявшим опрятный вид за прошедшие недели. Последние восемнадцать месяцев он провел, как сухая трава на ветру, живя жизнью Риттбергера, как призрак, и делал все возможное, чтобы не вспоминать о настоящем себе. Но куртка являлась чем-то реальным, осязаемым — она была частью капитана Виктора Никифорова, который не скрылся в ночи, направляясь к швейцарской границе. Он выпрямился и поднял подбородок. Наконец-то он снова солдат!
Сквозь окно спальни проникали треск и звуки стрельбы где-то поблизости. Привязав самый причудливый и дорогой белый шелковый платок Стефана Риттбергера к палке, он вышел на улицу.
Примерно в полукилометре от его дома пехотный взвод Красной армии закрепился на маленькой площади; как только Виктор возник в их поле зрения, на него нацелились сразу три винтовки, появившиеся из-за баррикад. Он поднял руки, размахивая импровизированным белым флагом, и замедлил шаги.
— Стой, где стоишь, нацист!
Виктор прекратил махать флагом, и его сердце замерло, когда он обратился по-русски, по-русски:
— Товарищи, пожалуйста, могу я поговорить с вашим командиром?
Винтовки не исчезли, но солдат ответил ему на том же языке, и его звучание было прекраснее всего, что Виктор когда-либо слышал:
— Кто Вы?
— Я капитан Никифоров, офицер НКВД, и с 1938 года выполнял чрезвычайно секретное задание в Берлине, — он мягко улыбнулся. — Очень приятно снова услышать голос товарища.
Одна из винтовок исчезла за самодельной баррикадой, и через несколько секунд на ее месте появилась голова в каске, принадлежащая молодому человеку с квадратным, суровым лицом. На расстоянии Виктор не мог разобрать его знаков отличия, но поскольку стрелки́ расступились перед ним, мужчина явно был офицером.
— Если Вы действительно разведчик, тогда Вы знаете, что должны произнести определенную фразу, — сказал тот.
Эта была одна из любимых фраз его матери; вышитая и вставленная в рамку, она висела на их семейной кухне еще с самого детства Виктора:
— По словам товарища Ленина, каждая кухарка должна научиться управлять государством. (2)
Молодой офицер встал, дал знак своим людям и, быстро перебравшись через баррикаду, сделал несколько широких шагов к Виктору. Остановившись, он бойко отдал честь. Его суровое лицо не выдавало эмоций, но в глубине зрачков вспыхнули искорки восторга. На вид ему было лет двадцать.
— Лейтенант Алтын, 150-я стрелковая дивизия.
— Товарищ лейтенант, — поприветствовал его Виктор, отдав честь в свою очередь. После всех этих лет его сковывала некоторая неловкость, но возвращаться в свое русло было так хорошо, так правильно и естественно. — Чем я могу помочь?
***
Артур вставил в ладони Юри чашку свежего горячего чая, а Глен увеличил громкость радио.
