Если дождь не начнется до обеда, тогда можно будет перекусить с Артуром. А если начнется, то… Юри не особо хотелось изобретать отмазку, почему у него не было с собой зонтика. Проблема работы в такого рода конторе заключалась в том, что коллеги имели очень хорошее чутье на ложь, и Юри знал, что скажи он, что забыл его в автобусе, то еще до начала ланча Артур запросто бы выудил из него правду, которая заключалась в том, что Юри забыл зонт у Тристана. (И он не собирался возвращаться за ним).
Однако, ценным свойством работы в разведке было то, что даже если бы его коллеги узнали, что он гомосексуалист, то это было бы не так ужасно, как если бы это произошло тогда, когда он притворялся иностранным бюрократом в нацистском Берлине. Артур хорошо держал язык за зубами — еще бы, он учился в Даремском университете, но Юри всегда скрывал свою личную жизнь за удобными эвфемизмами, не желая ничем делиться. Пусть сплетничают. И, если честно, он не хотел обсуждать Тристана вообще ни с кем.
Давно пора уже было пресечь откровенные попытки Минако с кем-то его свести. Юри пока еще смотрел на это сквозь пальцы из-за одного студента, пишущего докторскую у Челестино, с которым Минако познакомила его в октябре — с ним он завел крепкую дружбу. Но только дружбу. И ему просто в голову не приходило, что она сочтет его бывшего бойфренда достаточно хорошим вариантом, чтобы подсунуть ему.
Когда им было по двадцать, они любили друг друга с той наивной самоуверенностью, которая бывает у всех двадцатилетних. Теперь же им было по тридцать, и пока Тристан беспечно проводил войну, вещая из Нью-Йорка и Вашингтона для Би-Би-Си, Юри занимался воровством секретов, совершил хладнокровное убийство и завязал донельзя глупый, но всепоглощающий и страстный роман с советским шпионом. Не его вина, что ему снились сны, которые опутывали его разум, впивались в память и иногда превращались в кошмары. Не его вина, что в темноте один стройный, светловолосый мужчина очень походил на другого.
Да и какая разница, чья это вина. Купить новый зонт все равно придется.
Юри на автомате делал пометки, выкурив сигарету чуть ли не до самых пальцев. Четыре года — достаточно, чтобы двинуться по жизни вперед; четыре года, прожитых в другой стране совершенно новой жизнью. По всему городу ремонтировали то, что было разрушено, восстанавливали улицы и здания или строили на их месте новые. Правительство воплощало проект по перестройке всей страны, чтобы она обрела новый облик, максимально близкий к социализму при сохранении монарха и парламента.
Но были еще места, где ждали в земле неразорвавшиеся бомбы, были области на другой стороне мира, где даже через годы после взрывов что-то оставалось в почве и костях, продолжая сеять гибель.
***
«…и Карл Маркс, рожденный 5 мая 1818, умер 14 марта 1883».
Виктор смотрел на могильную табличку на земле у его ног, держа небольшой букетик подвядших нарциссов. Какой же маленькой она была. Ему было только десять, когда умер Ленин; тогда родители свозили его в Москву на медленном ночном поезде, чтобы выразить соболезнования на Красной площади вместе с тысячами других присутствующих. Процессия была величественной, серьезной и во многом пугающей, и все это подходило человеку, который изменил ход истории.
А здесь… Англичане похоронили Маркса в земле рядом с женой и семьей и просто отметили на табличке даты его рождения и смерти, как будто между ними ничего особенного не произошло. Виктор склонился и положил нарциссы рядом с парой других букетов.
— Я пришел поговорить с тобой, — сказал он по-немецки — на их общем языке. Безмолвное кладбище не дало ответа. — Я знаю, что ты не совсем здесь, но люди иногда делают так в книгах, поэтому я подумал… В общем, да. Я даже не знаю… — он посмотрел вниз. — Думал ли ты, что это случится? Если бы ты мог знать будущее, изменилось бы то, что ты говорил?
Карл Маркс, мертвый уже шестьдесят пять лет, не ответил ни слова. Виктор не знал, какой вариант хуже: что Маркс спровоцировал политические споры по всему миру, осознавая, какие ужасы это породит, или что он даже не догадывался об этом, будучи еще одним идеалистичным дураком. Может, ему как раз подходило быть похороненным как простому человеку, тогда как многие, вдохновленные им, лежали в земле без всяких табличек вообще.
Виктор посмотрел на серое небо, а потом на часы. Надо будет скоро вернуться к станции, чтобы не опоздать на занятие в колледже в шесть часов. Он находился в Лондоне вот уже несколько месяцев, и хотя в поездах и сохранившихся трамвайных линиях легко было разобраться, автобусы же ходили по каким-то особым и странным принципам, которые можно было понять, только если обладать даром от рождения, не меньше. Виктор не был уверен, скажется ли его присутствие на прогрессе его взрослых учеников в русской грамматике или нет, но пропуск занятий мог стоить ему работы. Счета он оплачивал вовсе не скудной зарплатой луишемского колледжа, но иногда было приятно притвориться, что именно ей.
