— Она выглядит так не потому, что преодолела со мной всю дорогу обратно до Москвы. Я ее перечитывал. Много раз. К концу войны выучил наизусть половину стихотворений, — признался он и повернул голову, вдыхая запах вечернего пота и сигаретного дыма с кожи Юри. — Это не облегчало жизнь, но она заставляла меня чувствовать, что я не совсем потерял тебя.
Юри развернулся верхней частью туловища, чтобы запечатлеть на губах Виктора долгий поцелуй, более насыщенный и сладкий, чем тысяча стихов. На кончике языка Виктора затрепетали обещания, слова «никогда» и «всегда», наслаивающиеся друг на друга — до тех пор, пока они не высказаны вслух, они не превратятся в ложь. Он скользнул рукой вдоль талии Юри и прикусил его нижнюю губу. В ответ Юри сделал небольшой рывок за его галстук, после чего дернул его к себе гораздо резче. Они опрокинулись назад неуклюжим, восхитительным клубком, и Юри оказался на спине на полу спальни, а Виктор — над ним, не останавливаясь в своих поцелуях ни на мгновение. Его ноги раздвинулись, чтобы Виктор разместился между ними. Тяжесть пройденных лет и затаившиеся глубины эмоций заставляли его кровь вскипать только сильнее. Юри хотел, нуждался в Викторе до потери пульса, и это пугало. Другой рукой он распустил пепельные волосы и провел босой пяткой по его икре.
— Я думаю, — выдохнул Виктор, когда Юри припал губами к нежной коже под его челюстью, — что я… а-ах… Я распакуюсь утром.
— Хорошая идея, — тихо ответил он и продолжил ласку.
— Итак, может, нам… в кровать?
— Хм, — Юри откинул голову назад, оценивая ситуацию. — Нет, так нормально.
Его ступня все еще соблазняюще гуляла по ноге Виктора.
— Но я же старик, что если я надорву спину?
— Тебе тридцать четыре года.
— Точно. Практически древний.
— Виктор, — терпеливо сказал Юри, — ты здесь уже живешь. Неужели ты собрался оскорблять щепетильную английскую мораль только на одном предмете мебели? — он напустил на себя вид глубокой обиды. — У меня… У нас… столько мебели!
Он акцентировал это заявление, немного двинув бедрами вверх, что заставило Виктора громко и непроизвольно выругаться по-русски.
— Хорошее и своевременное замечание.
Юри усмехнулся и снова потянул его за галстук, завлекая в бездну поцелуя.
В открытом чемодане рядом с ними лежал немало пропутешествовавший, потрепанный войной экземпляр «Романсов без слов» Поля Верлена, наконец-то вернувшийся домой.
***
Одна из многих особенностей, выделявших Юри, заключалась в том, что за все тридцать лет жизни он еще ни разу ни с кем не пожил вместе, словно истинный «убежденный холостяк». В родительском доме он был еще ребенком, а потом — очень близко к этому состоянию, когда оставался с Минако и Челестино в Оксфорде; позже были полтора года временных пристанищ в Токио, прежде чем его отправили в Берлин. Юри всегда нуждался в своем личном убежище — еще до того, как это стало необходимо для его настоящей работы — и переселился в эту квартиру, приобретенную по смешной цене от Чолмондели, как только вернулся со службы в 1944 году.
Поэтому теперь было дико странно просыпаться каждое утро в постели рядом с теплым телом другого человека, видеть еще одну зубную щетку и бритву в ванной рядом со своими, заходить на кухню и натыкаться на беспорядок и горы посуды вокруг того, кто хозяйничал там в этот момент. А еще Юри с большим удивлением обнаружил в себе придирчивость к мелочам: на какой стороне раковины должно лежать мыло, в каком порядке должен стоять его скудный набор баночек с травами и специями, и не только. А как часто по пути из дома на работу к нему приходило осознание, что его рубашка сидит на нем как-то странно! А дело было в том, что это была вовсе не его рубашка.
Но самое странно фантастическое, прекрасное и невероятное заключалось в том, что причиной всех его забавных неурядиц и неожиданностей был Виктор. Он и раньше знал, что спать рядом с ним было все равно что спать рядом с очень ласковой печью, знал о его способностях превращать скудные пайки в настоящие блюда, но не мог даже близко представить, каково было бы возвращаться домой к Виктору, обнаруживая того читающим в гостиной, или открывать шкаф и видеть их одежду, висящую вместе, или целовать его легко, по-родному и в полной уверенности, что он сможет повторить это снова в любой момент, когда захочет.
Это было полное безумие, и любой врач из Национального здравоохранения отправил бы Юри прямиком в психушку за то, что он разделил и дом, и постель с человеком, который, как он знал, являлся советским шпионом. Но ему было все равно. Ему казалось, что когда-то он был мертв и наполовину похоронен — теперь же снова внезапно ожил. Словно Юри существовал в темноте, а Виктор зажег спичку.
В то утро Юри предпринял еще одну попытку написать своей матери письмо, которое мучил несколько месяцев и переделывал раз за разом, а Виктор тем временем стоял у высокого окна позади него с чашкой кофе в руках и наблюдал за прохожими на улице. Иногда он без определенной причины дотрагивался до плеча Юри, просто ради комфорта.
