Юри вздохнул и откинулся на спинку стула. Независимо от того, сколько раз он переписывал текст, сколько специальных вежливых фраз извлекал из школьных воспоминаний, ему все равно не удавалось скомпоновать слова в таком порядке, который не заставлял бы его гореть от стыда. Рука Виктора снова опустилась ему на плечо, на этот раз задерживаясь и поглаживая.
— Что не так? — спросил он.
— Я не знаю, что написать, — ответил Юри. — Точнее, знаю, но не знаю, как это вообще можно рассказать.
— Это письмо твоей матери, верно? — Виктор поставил чашку с кофе на стол и наклонился через его плечо, чтобы рассмотреть довольно неряшливые иероглифы. Он не понимал смысла, но с интересом изучал черточки. — Что ты пытаешься ей рассказать?
Юри откинул голову к груди Виктора.
— Что я сожалею, что скучаю по ней, что люблю ее, но я не могу… Я не знаю правильных слов, и в японском языке существует так много правил по поводу того, как писать письма. Смотри, — он провел пальцем по странице вдоль столбика иероглифов. — Сейчас август, поэтому я должен начать с разговоров о летней погоде и выразить надежду, что она бодра и здорова, и здесь я должен сделать несколько замечаний о своем собственном здоровье. Если я не буду использовать правильные фразы, это прозвучит грубо, особенно учитывая то, что я не писал ей так долго, но ты знаешь, это как-то абсурдно — переходить от разговоров о жаре к извинениям за то, что я принимал участие в сбрасывании бомб с американских самолетов в гавань Хасецу. Как будто я пытаюсь написать сразу два разных письма.
— Я тоже пытался написать письмо в течение нескольких месяцев, — признался Виктор. — У меня нет семьи, но есть люди, с которыми я вырос в Ленинграде и которые пережили войну — мои старые соседи, дети друзей моих родителей. Одному из них — а он был всего лишь мальчиком в то время — удавалось получать письма от меня во время худших месяцев блокады, а потом он отправился на учебу, чтобы стать летчиком. Сейчас он уже закончил учебу, но я не писал ему с тех пор, как приехал в Лондон.
Юри очень сильно захотелось спросить, что мешало Виктору написать письмо его юному другу. Они почти не говорили о Советском Союзе с тех пор, как Виктор разразился самоуничижающими признаниями на утро после того, как они снова разделили постель; но он видел, как выглядел Виктор, когда читал газеты, и замечал, что тот всегда держал радио настроенным на развлекательные программы, если они находились в одной комнате. Поднять эту сложную тему означало бы разрушить их деликатную договоренность, и пришлось бы затронуть многие вещи, которые, возможно, стоило оставить недосказанными. Но Виктор продолжил без каких-либо наводящих вопросов.
— Его зовут так же, как и тебя, — сказал он, взяв отброшенную Юри ручку и перевернув один из смятых черновиков. — Ну, оно произносится не совсем так, но пишется почти одинаково, — крупными буквами кириллицы он медленно вывел Ю-Р-И-Й, произнося каждую букву вслух. — Хотя обычно я называю его Юрой. Маленький Юра. Его очень раздражает, что он низкого роста — наверное, не получал достаточно питания во время блокады, но на самом деле это даже преимущество, если в воздушных войсках ему позволяют заниматься тем, чем он хочет. Юрий говорит, что собирается пилотировать ракету в космос.
Повернувшись к нему, Юри увидел на его лице выражение утраты и тоски, трескающейся в его глазах, как лед.
— Значит, он все еще верит в это, — сказал он очень осторожно. — Как и ты раньше.
— Любой, кто выжил в Ленинграде, не верит в Советский Союз, — бросил он с горечью в интонации, отдающей ядом. — Им не нужна вера. У них есть кровь. Но я не знаю, осталась ли она у меня, чтобы жертвовать ее.
Странно, но то, как он произнес это, напомнило Юри о верующих людях, которых он знал. Христианство по-прежнему оставалось таким же непостижимым для него, как тогда, когда он впервые приехал в Европу, но он видел, как сильно оно довлело над людьми. У него даже случился неприятный опыт быть разбуженным посреди ночи одним американским джентльменом, с которым, как ему казалось, перед этим был проведен взаимно приятный вечер, — но тот вдруг разрыдался над Библией. И он замечал, какими становились люди, если вера покидала их, опустошая мгновенно, как вор, или медленно, как любовник, теряющий интерес. Виктор заслуживал большего, много большего, чем пустые тени жестокого, мирского божества.
