– Ставил и ставить буду, – подумал Теплов. Крутанул ключ зажигания, раздался характерный треск, аккумулятор был разряжен. Женька отчаянно улыбнулся кому-то не видимому. Подумалось: «А ведь обещался сегодня не нервничать, ну видимо не судьба». Он последнее время часто срывался, на взводе мог накричать на мать, съязвить кому-то в очереди или нахамить на дороге, Жене хотелось бы научиться быть счастливым. Парень задумывался, может быть он не чувствовал бы себя униженным, если, допустим, жил в другой исторический период или родился в более обеспеченной семье. Теплов ощущал потерянность, не заметил того момента, когда разучился смотреть вверх и видеть чудеса. У Женьки не было ответов, он не был бездельником, но был нищим. У парня были друзья, но ощущал он себя одиноким, вроде бы глобальные проблемы обходили его стороной, но всякие мелкие неприятности липли, как назойливые насекомые. Он заходил в соц. сети и не переставал удивляться – «Неужели я только один не успеваю жить», – вздыхал Теплов, рассматривая ленту популярного мессенджера. Его знакомые, судя по фотографиям, не работали, ему казалось, что все вокруг путешествуют, ходят на пикник, завтракают в ресторанах, все, кроме него, конечно, ездят на иномарках, и только он, Теплов, донашивает чью-то «приору».
***
В подвале, где укрывалась семья Таций было сильно влажно, его периодически подтапливало, это происходило при дожде. Два раза пришедшая вода смыла таз, который служил туалетом, нечистоты разлило по земляному полу, но к запаху они уже привыкли и как могли поддерживали чистоту. Убранство было небогатое, что-то наподобие топчака, который смастерил дядь Толя и большой деревянный ящик, служивший столом, который всецело понадобился только один раз, когда Анатолий Борисович притащил откуда-то пол арбуза. Арбуз был большим праздником, ведь рацион семейства был весьма скудным. Это заключение превратилось в борьбу за их жизни, семья понимала это из рассказов Рыкова, знавшего про казни Еврейских семей.
Какой-то порыв неведомой силы нежности охватил Леву, стоят на коленях перед импровизированными нарами он с надрывом обратился к сидящим на них Вере и Косте.
– Зернышко мое, сын мой возлюбленный! Верочка, драгоценная, простите меня, – голос был, казалось, ему самому не настоящим, ощущение будто солоны наелся, да она вся в горле и застряла. Левка рыдал, Вера с Костей тоже рыдали – навязчивое чувство голода, клопы, темень, казалось, вытравили из них все чувства, но пустота заполнилась в их душах любовью, той самой любовью, что не завидует, не предает и не требует своего.
Вдруг они отчетливо услышали треск двигателей, источники шума находились во дворе, но казалось, что эти звуки наполнили собой все пространство подвала. Два или три мотоциклета заехали во двор, стало громко и страшно, так страшно не было даже во время бомбежки. Слышалась немецкая речь, кажется, человек отдавал приказы, голос был хриплым и крикливым. Темп всего происходящего для людей, проживших почти два месяца в подвале, был очень стремительным.
Спустя какое-то время послышались тяжелые шаги. Это не была шаркающая походка Анатолия Борисовича, цокающий, облаженный звук отстучал пять ступенек, ведущих к подвальной дверце. Все происходило необычайно быстро.
– Укройтесь там, – не успевая следить за ощущениями Лева указал Вере с Костей на дальний угол. Там округлый подвальный свод добротного дореволюционной постройки здания создавал затемненный угол, обычно семья справляла там нужду.
Не было времени возиться с костылями и Лев поспешно на четвереньках переместился ближе ко входу в подвал. Стоя на коленях и сложив руки на затылке, он увидел, как распахнулась дверь. На пороге, слегка покачиваясь, стоял человек, он был в форме, видно было лишь силуэт – крупный и слегка обрюзгший. Прикрыв лицо платком, человек что-то кричал на немецком.
В те времена, когда маленький Костик плакал от голода, Льву всегда казалось, что на фронте было легче: там хотя бы знаешь с какой стороны враг. Сейчас враг стоял перед ним, и он опять был бессилен защитить своего сына.
– Я сдаюсь! Я сдаюсь! Я тут один и я сдаюсь! – Лева кричал, как можно Вгромче; из всего, что говорил немецкий офицер, он только разобрал имена Эрих и Хельмут.
***
