В тот день Хельмут, преданный солдат «Вермахта», «сын» великой Германии, коим он себя несомненной считал, проснулся в прекрасном настроении. Армия, в которой он нес службу, завоевывала каждый день все новые территории, увеличивая потенциал будущей империи. И кто мог вообразить подъем еще совсем недавно. Хельмут помнил все те унижения, которым подверглась его нация в двадцатых и начале тридцатых годов. Страна с трудом выбиралась из послевоенной разрухи, на немцев давил груз репарации, родители Хельмута остались без работы, мальчик болезненно переживал эти тяжелые годы. Но тот подъем, который пришел с Фюрером, вдохновлял парня, и так он поступил сначала в офицерское училище, а позже попал на фронт. Молодой человек полагал, что к концу года та отлаженная дисциплинированная армия, в которой он служил, добьет неотесанных Советских варваров и весь необъятный Советский Союз будет служить на пользу Великой империи. Вот только надо покончить со всей этой «нечистью» – Еврейским и Коммунистическим бродьем, которое Хельмут готов был давить безжалостно и беспощадно, в отличие от своего сослуживца Эриха, который был слишком мягок, как считал он. Эрих же, еще в Берлине, где он учился в музыкальном училище, понял, какой страшный зверь правит их страной. Он видел методы, которыми пользовались Гестапо, несколько учеников и преподавателей пропало, по слухам они были либо расстреляны, либо заключены в концлагерь. На службу Эрих пошел не охотно, в силу обязательного призыва. Сейчас эти два абсолютно разных человека были по одну сторону фронта и находились в Ворошиловске – одном из недавно занятых городов, где их взвод оставили для помощи в наведении порядка. Эрих запомнил, как через несколько дней после того, как они заняли город был объявлен сбор Еврейского населения. Он часто вспоминал тех серых безликих людей, которые так безропотно шли в руки смерти. Были те немногие, которые пытались скрыться, вот вычислением этих самых людей и занималась служба, куда временно были приставлены Эрих и Хельмут. Командовал ими изверг-гестаповец Ганс Панге, который был жесток и к своим, и к чужим. Это был довольно высокий грузный человек, с детства имевший садистские наклонности. Служба Гестапо высоко оценивала таких беспощадных людей, как Ганс, еще служа в Германии он отправил в концлагеря немало немцев. Позже, неся службу в концлагере «Дахао», Панге прослыл извергом и душегубом. Больше всех зол на земле Панге считал «Еврейское отродье», как он выражался, к евреям он был беспощаден, впрочем, назови национал-социалисты угрозой, допустим, испанцев, он бы с удовольствием истреблял бы и их. Как раз накануне поступил сигнал от местной жительницы, осведомитель, старуха лет семидесяти утверждала, что местный житель Анатолий Рыков, проживающий на ул. Дзержинского, переименованной новым правительством в ул. Достоевского, укрывал Еврейскую семью. По ее словам, он был дружен со Львом Таций, который исчез со своей семьей накануне прихода немецких войск. К тому же, женщина подозревала, что Рыков «этот Поп», как она его называла, вел подрывную деятельность. Впрочем, весь ее рассказ походил на бред, так как утверждалось, что подрывная деятельность велась и против Советской, и против Немецкой власти. Но как только Ганс услышал про евреев, еще и целую семью, он приказал незамедлительно арестовать Рыкова. Это оказалось делом простым и вчера двумя полицейскими из местных, Рыков был доставлен в управление. Это был высокий мужик с широкой грудью и плечами, правда, сильно исхудавший, на лице он носил бороду и глаза со взглядом доброй собаки. В этот день Панге сильно набрался, но на утро хорошенько похмелившись, отдал приказ: привести мужика в допросную комнату. Окинув Рыкова пьяным взглядом, Ганс заявил:
– Это русский крепкий орешек, но сейчас я из него всю душу выбью!
На то, что творили с Рыковым, невозможно было смотреть, Хельмут с Эрихом присутствовали, но как только ему выбили все зубы и принялись за ногти парни ушли. Теперь они только слышали звуки, доносившиеся из комнаты, где допрашивали Рыкова. Те стоны, которые издавал, этот, казалось, обычный мужик не были жалостливыми, тот гул, который исходил из его исхудавшей, но все же широкой груди, был полон достоинства и смирения. Временами Рыков начинал молиться. Немцам это было ясно, периодически звучавшие слова «Христос» и «Аминь» перевода не требовали. В очередной раз, когда подозреваемый потерял сознание, из комнаты вышел потный и раскрасневшийся Ганс, истеричным голосом он приказал:
– Едем к нему домой, обыщем там все, старика свяжите, он прокатится с нами!! – черные перчатки Панге блестели от крови.
