Время уже давно перевалило за полночь, а Даниель все говорил и говорил, как будто боялся упустить последнюю возможность высказаться. Марина сидела напротив и, подперев щеку ладонью, сострадала ему. Вторая бутылка вина была на исходе.
– Не понимаю, что ей еще надо? – вздыхала Марина. – Она не знает, что такое настоящие проблемы. Я к своему Феде и то лучше относилась, чем она к тебе.
– Это верно, – соглашался Даниель, с трудом ворочая языком. – А ведь я живу только для семьи. Мне самому ничего не надо.
– Давай спать, – предложила Марина и заботливо добавила: – Тебе же завтра на работу.
– Да, – Даниель кивнул отяжелевшей головой.
– Я с Машей в комнате лягу, ей сейчас тяжело, вдруг ночью проснется.
– Ты чужой человек, а о ребенке беспокоишься больше, чем родная мать.
– Я ее люблю. – Марина театрально закатила глаза, кивнув в сторону Машиной спальни.
– Даже не знаю, что бы я без тебя делал! – расчувствовался Даниель и поднялся.
– Иди, иди, – махнула рукой Марина, – я здесь все уберу.
Даниель поплелся наверх, крепко держась рукой за перила. Он долго возился в ванной – чистил зубы, разглядывал в зеркало свое осунувшееся, постаревшее лицо, потом надел пижаму и вышел. Прямо перед дверью лицом к нему стояла Марина. Вид у нее был странный, в глазах сверкали опасные огоньки. «Что это?» – успел подумать Даниель. Марина подошла вплотную, а дальше произошло что-то совсем непонятное, в чем Даниель участвовать не хотел. Он попытался было сопротивляться, но тут, как по щелчку переключателя, вдруг вырубилась воля, и он поплыл, как в состоянии невесомости, беспомощно двигая руками и ногами, инстинктивно пытаясь найти точку опоры и не отдавая себе отчета в происходящем. Иногда он совсем близко видел Маринины глаза, похорошевшие и как будто безумные, ее заострившийся нос, губы, с которых срывались дикие влекущие звуки. Он с удивлением прислушивался к своему телу, утопающему, помимо его воли, в незнакомом, жгучем наслаждении. В какие-то моменты ему становилось страшно и он делал над собой усилие, чтобы остановиться, прервать наваждение, но каждый раз новая, еще более сильная волна возбуждения подхватывала его и несла все дальше и дальше в потоке чувственного безумия, не давая прийти в себя, опомниться, сообразить, что происходит. Марина, как опытная жрица, уверенно творила обряд любви: это была ее стихия. Не первый раз в жизни ей приходилось преодолевать яростное сопротивление на последнем рубеже сближения с мужчиной, но дальше, за этим рубежом, хозяйкой становилась она. Даниель потерял ощущение места, времени, бытия. Это было и восхитительно, и жутко, как полет с высокой горы. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного.
Он пришел в себя под утро. Лежал на кровати, злой и опустошенный.
– Зачем мы это сделали? – выдавил он сквозь зубы. – Это ужасно.
– Ужасно? – наивно удивилась Марина. – А мне показалось, тебе было со мной хорошо.
– Да разве в этом дело? – простонал Даниель. – Хорошо – не хорошо…
– Тогда объясни, в чем.
– В том, что свинство это по отношению к моей семье, да и к тебе тоже.
– Да не переживай ты так. – Марина встала. Ее голое тело было некрасивым, но продолжало привлекать тугой, какой-то земной округлостью. – Тебя это ни к чему не обязывает. Я просто хотела доставить тебе удовольствие. – Покачивая монументальными бедрами, Марина направилась к двери.
– Я не свожу любовь к удовольствию, – сердито крикнул ей вслед Даниель. – Мы не животные. Так нельзя!
– Хорошо, больше не буду, – спокойно согласилась Марина и, подхватив одежду, ушла в ванную.
