– Да, жизнь надо любить, – продолжал он начатую мысль, – а любить ее нужно учиться. Это и есть самое трудное. Вот у меня это получается. Я вообще себя самым счастливым человеком в Москве считаю. А что, все у меня есть. Жена золото. Она у меня такая спокойная, вот если завтра здесь упадет атомная бомба, она посмотрит и спросит: «Что упало?» Удивительная женщина. Я иногда ее приласкаю, она ведь уже старая, никто другой этого не сделает, а я сделаю, и ей приятно. Потому что хорошее ценить умею. А иной раз глядишь на человека – все ему дано, все, о чем только мечтать можно, а он все мается, потому что на жизнь не с той стороны смотрит. Ракурс у него не тот. Вот взять, к примеру, моего сына…
В этот момент к столику, не торопясь, подошла официантка и принялась расставлять закуски. Петро взял в руки мисочку со свежими овощами, поставил ее на край стола и сказал:
– Я же просил помидоры и огурцы целиком, нерезаные.
– Все равно же резать будете, – смутилась официантка.
– Я сказал, целиком. – Петро как бы зацепился за нее взглядом. – И луковицу…
Официантка трусливо засуетилась и мгновенно исчезла на кухне. Уже через минуту к столу были доставлены целые овощи.
– Вот умница, – похвалил Петро и ласково потрепал ее по заду.
– Так вот, – продолжал он. – Мой сын Боря… Нет, я ничего не хочу сказать, у меня самый лучший сын на свете. Образованный, умница. Он у меня доктор, людей лечит. А жить не любит. То есть он пожить не против, особенно если неплохо, но вкуса у него к этому нет. Я ему говорю: «Боря, жизнь – замечательная вещь». А он: «Да ну, скучно». Я вас спрашиваю: что ему должно быть скучно? У него жена красавица, хохлушка. Вообще я вам скажу, что красивее хохлушек на свете никого нет. Если не дай бог чего, так я скорее его из дому выгоню, а невестку свою в обиду не дам. Она хозяйка, умница. А дочку ему какую родила! Гений, чистый талант. Она, если захочет, кого угодно вокруг пальца обведет. Пока на мне тренируется. Я ее прошу: «Внученька, сыграй на пианино». А она: «Пожалуйста, за каждую пьесу по рублю». Приходится платить. – Петро, довольный, рассмеялся.
Женщина сидела напротив Петро и, опершись подбородком о правую руку, внимательно его слушала. Было видно, что рассказ, да и сам рассказчик, ужасно занимают ее. Это была молодая особа лет двадцати пяти. Она относилась к категории женщин, привлекательность которых совершенно невозможно объяснить. На таких женщинах не останавливается взгляд, но, заметив ее, хочется смотреть, не отрываясь. Было в ее облике что-то шокирующее, как будто она сама для себя изобрела совершенно особые правила разговора и жестикуляции, которые напоминали какой-то непрерывный танец. Даже поза, в которой она сидела за столом, казалась застывшим балетным па. Как бы подавшись всем корпусом вперед, женщина напряженно всматривалась в собеседника, боясь пропустить малейший жест.
Дослушав до конца очередную фразу, Катя, так звали женщину, извинилась, сказала, что ей нужно выйти, что провожать ее не надо. Голос у нее оказался низким и тоже с какими-то странными, как будто выдуманными интонациями. Она пошла по коридору между столиками. Петро обернулся, чтобы разглядеть ее фигуру, и вместе с ним обернулись большинство мужчин, сидящих в зале. Она шла, как бы балансируя меж столиками и плавно покачиваясь, высокая и очень стройная.
– Ты где такую взял, Андрюша? – спросил Петро друга.
– На Горького, месяц назад познакомился.
– Хороша, ничего не скажешь. Поделись?
– Нет. Этой не поделюсь.
– Ну, не сейчас, потом, когда надоест.
– А она мне не надоест. Я вот женюсь на ней.
– Ну, женись, женись. Ты хоть видел, как она на меня смотрит?
– Да, – задумчиво произнес Андрей. – На этот ее взгляд все ловятся. Но ты особо не обольщайся. В принципе он ничего не значит. Она иногда даже женщин с толку сбивает, так что они черт-те чего начинают думать.
– Точно, глаза у нее какие-то сумасшедшие, как будто сейчас колдовать начнет.
В этот момент Катя подошла к столу, а следом за ней официантка. Тарелки с горячим дымились на ее руке.
Все принялись за еду. Ела Катя так же сосредоточенно, как слушала, как будто решала какую-то важную задачу.
Петро аккуратно разрезал все, что было на тарелке, и больше ни разу ни до чего не дотронулся. Выражение лица его ни на минуту не менялось. Казалось, он был очень доволен.
