– Как же не помнить – Раиса. Хорошая женщина была. Красивая, добрая. Такой человек и мухи обидеть не может. А вот ведь жизнь как вывернула… – Петро продолжал улыбаться. – Молодые мы тогда были. Любить очень хотелось. Пока молодой, всюду быстро приживаешься. И на зоне тоже весна свой запах имеет, и кровь по жилам гоняет, и петь соловьем хочется. Увидел я Раису, как она по зоне идет. У них, у татарок, знаешь, походка бывает такая кошачья, как будто крадется. Гордая она была очень. И голову так назад откидывала, как будто ей ни до кого дела нет. А лицо… Ну чистый Чингиз-хан. Глаза узкие, брови черные, и губы такие большие, плотные. В общем, глаз оторвать невозможно, до чего хороша! Даже телогрейка ее не портила. Я с тех пор, как ее увидел, ни о чем другом думать не мог. Скоро у нас любовь закипела. Но на зоне встречаться трудно, редко получается, урывками. А нам друг без друга хоть помирай. И решили мы с ней в бега удариться. Там убежать легко было. Я сам частенько отлучался. Так, – заработать, с людьми всякими повстречаться, продуктов раздобыть. Я тогда политических подкармливал – жалко их было. Они народ в такой ситуации никчемный. Редко кто приспособиться мог. Ну, выйти с зоны не очень трудно, и недалеко от зоны передвигаться можно. А дальше бежать некуда: кругом вечная мерзлота. Но мы так порешили: выживем. И правда, выжили. Год почти целый в бегах были, и живы остались. Чудо! Мы с ней то ли хижину, то ли шалаш построили. Из чего уж тогда его соорудили, не помню. Но стены кое-какие были. Правда, там за такой перегородкой от холода не укроешься, но мы с собой кое-что из теплых вещей прихватили, костер жгли. Короче, почему-то не умирали. Я даже сейчас диву даюсь. Не верю, что все это со мной было. Ну, и есть же что-нибудь надо, а что есть, если вокруг кроме снега – ничего. Но и здесь господь выручил. Там высоковольтные провода проходили, птицы за них задевали и на землю падали. Идешь утром вдоль этой высоковольтки и подбираешь тех, которые посъедобнее. Мороженая дичь, одним словом.
Ну, живем мы с ней так месяц-другой, не поймешь, то ли живы, то ли это просто сон какой. И жить вроде дальше не за чем, и помереть лень. Все в нас промерзло насквозь. Ничего не чувствуем, даже подумать, зачем все это, и то тяжело. Мы и времени счет потеряли – ни месяцев не помним, ни дней. Стал я только замечать, что Рая какая-то не такая стала. Но опять – толком приглядеться не могу, потому и сам как под наркозом. Я так ничего и не понял, пока она однажды не легла в нашем шалаше и не объявила, что сейчас родит, а роды должен принимать я. И родила, представьте себе, живого ребеночка – девочку. И тут мы оба как бы проснулись. Я понял: надо возвращаться, с ребенком так долго не протянем, и стал Раю уговаривать. Пошли, говорю, обратно в зону. Все равно пропадем здесь. Она долго не хотела, потом как-то внезапно согласилась. Как будто приговор себе вынесла. И стала меня торопить. Мы и день назначили, когда сдаваться пойдем, потому что так сразу-то страшно решиться. Оставалось у нас еще немного времени. Утром вышли мы на очередную «охоту», птиц подбирать. А девочку в хижине оставили. Долго проходили, ничего не нашли, а когда вернулись – Рая девочку тронула, а она вместе с тряпкой, которая у нас была вместо одеяльца, к полу примерзла. Смотрю я на Раю и вижу – ничего в ней не шелохнулось. Показалось даже, что она вздохнула как-то с облегчением. Тогда ведь думали, что другой жизни уже никогда не будет. А я, помню, заплакал, так мне эту девочку жалко стало. Рая на меня через плечо посмотрела, и такая ненависть у нее во взгляде была, что я сразу замолчал. А она спокойно повернулась и пошла. И я за ней тронулся – назад, в зону. Вот так, – как бы подвел черту Петро.
Теперь он откинулся на спинку стула и внимательно разглядывал своих слушателей.
– А потом?
– Что потом?
– Что было с ней дальше? С Раей?
– А ее застрелили, когда мы в зону возвращались, – спокойно произнес Петро и махнул рукой. – Меня пропустили, а в нее выстрелили.
Катя смотрела в упор на человека, который таким необычным образом рассказывал о смерти своего ребенка и его матери. Она как бы старалась проникнуть за возведенную им стену, которая отделяла его от всего сущего. Было ясно, что это не поза и не бравада – а лишь привычка равнодушно принимать самые чудовищные события, которые так часто громоздились в его жизни. Все его существование сводилось к единственному желанию – выжить.
На улице между тем темнело. Из-за тяжелых гардин проникал свет фонарей большой, переполненной людьми улицы Горького. Люди суетливо пробегали вдоль окон, и это создавало ощущение радостного оживления. Старый «Националь» со своей спокойной, ленивой атмосферой, со своими загадочными посетителями был похож на огромный аквариум в центре удивительного города. Аквариум, наполненный редкими рыбами. И им разрешено поплавать прямо в центре Москвы, на глазах у всех, потому что стены все равно стеклянные, из-за которых так удобно за ними присматривать.
