Однажды мы пришли к одному из отцов и спросили:
– Если у кого-нибудь появился помысел, и чувствуется, что он вот-вот одолеет человека, который, хотя не раз читал, что отцы говорили об этом помысле, и пытался выполнить их совет, но безуспешно, то как лучше поступить: исповедовать помысел кому-нибудь из отцов или постараться самому применить то, что он читал, и руководствоваться своей совестью?
– Лучше исповедоваться тому, кто может помочь, – ответил старец, – а не полагаться на самого себя. Ибо никто не может помочь сам себе, особенно, если его мучают страсти. Со мной ведь в молодости тоже произошло нечто подобное. У меня была душевная страсть, и она меня мучила. Тут услышал я об авве Зиноне, что он многих исцелил от таких мучений, и решил пойти и исповедоваться ему. Но сатана мешал мне, внушая: если ты сам знаешь, что делать, то применяй то, о чем прочел в книгах и зачем тебе ходить и надоедать старцу? А когда я уже совсем готов был пойти к нему на исповедь, по действию диавола брань прекращалась, чтобы я никуда не ходил. Когда же я решал остаться в келье, страсть снова начинала терзать душу. Так враг долго меня обманывал, не давая исповедоваться. И не раз я уже отправлялся к старцу, чтобы рассказать ему о помысле, но враг не пускал меня. Он бередил мою совесть и говорил: «Ты и сам знаешь, как исцелить себя, так что за нужда рассказывать об этом еще кому-то? Ты и сам (можешь) о себе позаботиться и знаешь то, что говорили об этом отцы?»
Все это враг внушал мне, чтобы я не открывал свою болезнь врачу и не излечился. Между тем старец видел мои помыслы и мои мучения, но не обличал меня и ждал, когда я открою их сам. Он всегда давал мне наставления, как жить, и отпускал. В конце концов, я с горечью сказал себе: «До каких же пор ты, жалкая душонка, будешь увиливать от лечения? Люди приходят к авве издалека и исцеляются. А у тебя врач под боком, а ты не лечишься?» И воспламенившись сердцем, я встал и сказал: «Вот сейчас пойду к старцу и, если у него никого не окажется, буду знать, что на то есть Божья воля, чтобы я открыл ему помысел». Я пришел, и у старца не было никого.
По своему обыкновению он дал мне наставления о спасении души и о том, как очиститься от скверных помыслов. А я опять постыдился открыться ему и поднялся уходить. Он встал, сотворил молитву и пошел проводить меня до двери. Раздираемый помыслами, сказать или не сказать ему, я шел за ним. Он обернулся и увидел, что меня мучают мысли, тихонько коснулся моей груди и спросил:
– Что там у тебя? Я ведь тоже человек.
Когда авва так сказал, я почувствовал, что он заглянул мне в самое сердце. Я упал ему в ноги и со слезами сказал:
– Прости меня.
– Что с тобой? – переспросил он.
– Разве ты не видишь, что со мной? – ответил я.
– Ты сам должен сказать, – сказал старец.
Тогда я, поборов стыд, исповедовал ему свою страсть.
– Почему же ты так долго стеснялся сказать мне? – спросил он. – Разве я не человек? Или хочешь, чтобы я сам сказал тебе о том, что вижу? Ты вот уже три года ходишь сюда с этими помыслами и не открываешь их, не так ли?
Я признался, что так, снова пал ему в ноги и сказал:
– Прости меня ради Бога.
– Возврайщаяся к себе, – сказал он, – не ленись молиться и никого не осуждай.
Я вернулся в свою келью. Молитву я не оставлял. По Христовой благодати и по молитвам аввы страсть уже больше не мучила меня. Однако год спустя у меня возник такой помысел: «Может, это Бог по своей милости исцелил тебя, а не старец?» Подумав так, я снова пошел к авве, желая испытать его. Когда мы остались наедине, я поклонился ему в ноги и сказал:
– Прошу твое боголюбие, отец мой, помолись за меня о том помысле, который я когда-то исповедовал тебе.
Я остался лежать у него в ногах, а он, немного помолчав, сказал:
– Встань и верь.
Услышав это, я от стыда готов был провалиться сквозь землю. А, встав, я даже не смел поднять глаза на старца и вернулся к себе в келью, изумленный и потрясенный.
Старец сказал: «Кто становится безумным ради Господа, того вразумляет Сам Господь».
Брат спросил авву:
– Что мне не позволяет свободно открывать помыслы старцам?
Тот ответил:
– Врага больше всего радуют те, кто не открывает своих помыслов.
Авва Антоний говорил:
– Я знаю монахов, которые после многих своих трудов пали и сошли с ума. И все потому, что они возлагали надежды только на свои силы и не помнили заповеди:
