Герцог повесил прогулочную трость на сгиб локтя – вообще-то это была и не трость вовсе, а рапира, спрятанная в футляр из сучковатой древесины, – спокойно взял пакет, сломал печать и начал читать:
Лицо Люсьена потемнело от гнева. «Черт возьми, что он еще выкинет? Не могу же я няньку нанять этому двадцатитрехлетнему балбесу!»
– Ваша светлость?
Люсьен с силой скомкал бумагу. Глаза его горели таким гневом, что слуга невольно попятился.
– Поезжай вперед, Уилсон, и передай, чтобы немедленно седлали Армагеддона. Я сейчас же отправляюсь в Лондон.
Ливрейный лакей Монфоров, который открыл дверь в ответ на настойчивый стук около девяти часов утра, не узнал посетителя.
– Извините, но для визитов рановато: ее светлость не принимает.
– Ну, полагаю, меня-то она примет, – улыбнулся мужчина. – Я ее муж.
Ливрейный лакей, узнав наконец, кто перед ним, широко раскрыл рот от удивления и забормотал извиняющимся тоном:
– Господи, лорд Гаррет! Тут все с ума сходят от беспокойства: мы уж думали…
– Могу себе представить! – усмехнулся Гаррет. – Но, как видишь, я жив-здоров и хочу поскорее увидеть свою супругу и дочь.
Лакей поклонился и поспешил исполнить приказание, а через мгновение на лестнице появилась и Джульет:
– Гаррет?
Он стоял у порога и мял в руках шляпу. По-мальчишески неуверенная улыбка едва ли могла выразить, как при виде ее дрогнуло сердце и запела душа. Все время, пока были в разлуке, Гаррет только и думал об этом моменте, опасаясь холодного приема: как-никак расстались они не лучшим образом.
– Привет, Джульет, – выдавил он наконец и, немного помолчав, добавил: – Прости меня!
Оперевшись о перила лестницы, она вздохнула с облегчением и ответила:
– Прости и ты меня.
В следующую секунду он уже держал ее в объятиях и кружил так, что юбки взлетали до колен, а лицо лучилось счастьем. Поставив Джульет на ноги, Гаррет принялся жадно целовать ее, вкладывая в эти поцелуи и просьбу о прощении, и желание убедиться, что он ей по-прежнему небезразличен. Она отвечала ему со всей страстью, и в ее поцелуях была и тоска по нему, и тревога, и – хочешь не хочешь – сомнения.
– Ах, моя дорогая! – пробормотал Гаррет, вглядываясь в ее лицо и осознавая, что и она побаивалась этой встречи. – Прости, что я уехал и оставил вас, а потом ничего не сообщал о себе.
– Прощу, если и ты меня простишь – за то, что потеряла деньги.
– Я сам был виноват, а не ты.
Она попыталась возразить, но он заглушил ее протесты поцелуем, от которого у обоих закружилась голова.
– Как я рада, что ты вернулся, Гаррет! Не представляешь, как я беспокоилась!
– Прости и за это! Вот Чарльз бы никогда…
– Перестань! Сколько можно себя сравнивать с ним? Его больше нет, а мы есть, и жизнь продолжается.
Гаррет удивленно вскинул брови. Ее слова так его обрадовали, что от избытка чувств он на какое-то время лишился дара речи и лишь прижимался щекой к ее мягким волосам, с наслаждением ощущая ее тело, прижавшееся к нему, и хрупкие плечи под своими руками. От нее исходил такой восхитительный аромат, что он тут же ощутил желание продолжить то, что они начали в свою первую брачную ночь.
– Значит, ты не собираешься допытываться, где я был? – чуть отстранив ее, с улыбкой спросил Гаррет. – А что, если я развлекался с какой-нибудь вдовушкой?
– Перестань поддразнивать меня! – воскликнула Джульет, шутливо шлепнув его по плечу. – Никогда в это не поверю.
Ее слова были как бальзам на душу.
– Правда? Неужели хоть кто-то в этом мире все-таки верит мне?
– У меня не было повода для недоверия, хотя, должна признаться, каждая сплетница в Лондоне – в том числе матушка и сестра Перри, которых я, потеряв терпение, выгнала вон, – побывала здесь, чтобы «открыть мне глаза», то есть всячески очернить тебя.
– Что ты сделала? Выгнала этих двух горгон?
– Ну да. Не могла же я бросить тебя им на растерзание!
Гаррет расхохотался, а потом спросил:
