Они сбежали, да. Но от кого?.. Вчетвером, бандиты могли вымотать двоих противников и спокойно добить, когда те лишатся последних сил. Уж не готовят ли им ловушку?
Филип мазнул пальцем по его подбородку. — У тебя кровь!
— Ерунда, — отмахнулся Кевин, изучая улицу. Загривок покалывало беспокойство, неприятно походившее на страх.
Жалкие глинобитные домики стояли темные и тихие, словно мертвые. Воняло гнилью, видать, от широкой сточной канавы, что тянулась вдоль дороги. Над ней склонился раненый бандит, отползший подальше от схватки, и глухо стонал, зажимая единственной рукою рану на животе. В свете луны было видно, как расходятся круги по воде, в которую капает кровь.
А что это за светлый силуэт выплыл вдруг изо мрака и приближается к ним? Рядом чертыхнулся Филип.
Офелия. Она спотыкалась и пошатывалась, казалось, сейчас упадет. Заметив раненого, замерла, с испугом уставясь на него.
Филип подлетел к сестре и сгреб ее за плечи. — Я же велел тебе бежать, глупая девчонка!
— Я не знала куда идти, ноги не двигались… — Задранное вверх круглое личико блестело от слез, губы дрожали. — Я спряталась за углом… Я думала… я думала, они вас…
Филип навис над ней, сверкая глазами. — Скажу дома, чтобы тебя выпороли, можешь не верить!
Офелия отчаянно закивала. — Ой да, пожалуйста, пойдем домой!
— Они могут вернуться, — напомнил Кевин.
— Ты прав, — Филип потряс головой, пытаясь собраться с мыслями. — Надо уходить!..
Он уже дернул сестру за руку, но Кевин остановил его. — Они могли устроить нам засаду. Я думаю…
— Милосердия… — Каркающий хрип заставил их обернуться к бандиту.
Наглец! Кевин дал ему то милосердие, какого он заслуживал. Два широких шага, и сапог опустился на рану. Сдавленный вой, прозвучавший в ответ, был слаще любой музыки.
— Что задумали твои дружки?! — рявкнул Кевин. — Почему бежали? — Должен же этот тип знать, как работают подлые мозги его подельников.
Бандит мог только глотать ртом воздух, и Кевин убрал ногу — пока.
— Милосердия… — прохрипел тот снова. И прежде, чем Кевин успел продолжить пытку, прибавил: — Добейте меня. Быстрее. — Бандит озирался по сторонам с видом безумца, словно высматривая во мраке невидимую опасность. — Они уже близко… Чуете? — Ужас уродовал и без того отталкивающие черты.
Кевин чуял лишь запах тухлятины, ставший густым и едким. — Они — кто? Твои дружки? — Он пнул ублюдка в бок, подбадривая.
— Они… Оно… Оно… — Бандит оборвал свой бред и, с усилием приподняв голову, напряженно вслушался в ночь. На лице жили лишь глаза — выпирающие из орбит, белесые, страшные. Даже Кевин замер, забыв, что нельзя терять время.
Ни звука — лишь затрудненное дыхание раненого да тихий плеск воды.
Плеск воды…
Руки, что легли на ее край, были белы и красивы. Очень длинные пальцы, острые ногти. Две пары рук, три, четыре… И одна маленькая головка, разбившая плесенную корку на поверхности. Деликатный профиль с тонкими чертами.
На сушу, словно бледные змеи, выползали все новые руки. Слишком длинные, из нескольких сочленений. Вонзив пальцы в грязь, они подтянули наверх туловище. Верхняя половина, до талии, походила на тело молодой женщины — три ряда маленьких упругих грудей, ребра, натягивающие кожу… А дальше… дальше начиналось раздутое нечто, дряблый мешок с гнилью, брюхо голодного паука.
Кевин сделал шаг назад. Еще один и еще. Налетев на Филипа, поднял руку, указывая трясущимся пальцем на тварь.
— Ты тоже это видишь?
— Вижу, черт бы меня подрал.
Офелия тихонечко молилась.
Тварь уже волочила по грязи морщинистый курдюк своего тела, капли стекали с него, мерцая. Льдистые лучи луны словно пронизывали ее насквозь.
Тот из последних сил пытался отползти — жалкие, бесполезные судороги. Упирался в землю крюком, прижимая руку к ране, отталкивался пятками, весь изгибаясь, оскалив зубы в гримасе, — и хорошо коли протягивал тело, парализованное болью, на пару дюймов.
А вот тварь двигалась споро, для такой туши. Пара мгновений — и она уже рядом.
Создание склонило над мужчиной свою странно-изящную голову, и он замер, завороженный. Одна из множества рук легла на щеку бандита нежным, любовным прикосновением, другая поддержала его за затылок. А потом бледные губы коснулись губ раненого в глубоком поцелуе, от которого дрожь пробежала по его телу.
Дрожь перешла в конвульсии. Члены отчаянно задергались, выгнулась грудная клетка. В неистовом напряжении всех мускулов он оторвался на миг от земли — и обмяк.
Поцелуй длился, а брюхо твари вздрагивало и будто бы набухало, становясь все огромнее. По мутному желе плоти пробежал темный рисунок вен, наливавшихся кровью.
