Блаженны алчущие полностью

Вблизи было видно, что Филип обмяк в объятиях твари, и только лапы, обвившие тело, удерживают его в положении стоя. Неужто уже слишком поздно?!

С криком ненависти Кевин занес меч… и на миг замер, пораженный совершенством лица, которое предстало перед ним, когда тварь оторвалась от уст друга. Теперь она смотрела прямо на него. Огромные глаза, идеальная лепка маленького носа, выпуклого лба, округлого подбородка. Ни бровей, ни ресниц, и все же оно было прекрасно, человеческое и в то же время бесчеловечное.

Огромный язык скользнул обратно в глотку — жирный, серый червь. Кевин вздрогнул от омерзения, приходя в себя. Снова замахнулся — и навстречу взвились, изгибаясь подобно кобрам, несколько руконог. Иглы когтей метнулись в лицо… Он рубанул — слепо, не глядя. На землю попадали куски белых пальцев.

Тварь распахнула рот — но вопль ее был беззвучным. От него дрожали кости, двоилось в глазах. От него ныло сердце и душила тоска.

Снова пришли дрожь и холод. Это членов уже коснулось ледяное дыхание смерти. Рукоять выскользнула из ослабевшей хватки, и меч проглотила тьма внизу.

Теперь он был беззащитен, окончательно и безнадежно. Голая жалкая личинка, червячок, которого вот-вот растопчет гигантский сапог мироздания. Хотелось забиться в угол, скорчиться, зажмурив глаза, чтобы не видеть конца.

Кевин упал на колени. Трус, ничтожество, вот что он такое. Трусость была ядом в его крови, гнилью, доставшейся по наследству.

Парализованный отчаянием, он позволил твари толкнуть себя на спину. Она склонилась над ним, сжимая в объятиях, беспомощного, будто дитя. Перед глазами пульсировало бледное горло, в такт беззвучной песне, от которой содрогался мир.

Сейчас она прильнет к губам поцелуем… Ядовитым и смертельным, как любовь.

Он видел нежность в прекрасных миндалевидных глазах, в изгибе приоткрытого рта. Она любила его, как нежная мать, как возлюбленная, как ни одна женщина никогда не полюбит. На миг захотелось расслабиться и позволить ей…

Кто-то вдалеке выкрикивал его имя. Звуки дрожали, рассыпаясь словно зерна.

Кевин повернул голову. Через силу, но он сделал это, и увидел скорченную фигуру. Филип. Друг качался из стороны в сторону, обняв себя за колени, и лицо его было белым пятном во мраке. Живой.

Быть может, есть еще шанс хоть у него…

Уныние, безнадежность вдавливали в землю. Но ведь тебе не привыкать. Кевин сражался с ними каждый день, с каждым биением сердца.

Бескровные уста почти касались губ, дыша мертвечиной и нутром гнилого омута…

Кевин приказал двигаться рукам, слабым, как у дряхлого старика. Скользнул ими по склизким плечам твари, нежно, словно собираясь обнять, — и сомкнул вокруг проклятой глотки.

Чудовище отпрянуло, поднимая его в воздух. Ребра кололи шипы когтей.

Но он держался.

Злоба ревела в венах, возвращая мускулам силу. Он душил сейчас всех, кто смеялся над ним, всех, кто причинял боль. И все крепче сжимал пальцы на тонкой шее.

Смазливое личико твари искажалось, темнело.

Ну что, сучка, нравится? Заглядываюсь я на тебя? Я тебя удивил?

Его швыряло из стороны в сторону, било о камни… Краем глаза он увидел, как поднимается на ноги Филип.

— Беги! — сумел крикнуть Кевин. — Я долго не удержу…

Бока обожгло каленым железом, и слова превратились в вой.

Мелькнула тень с мечом в руке — Филип. Только бежал он не от чудовища, а к нему.

В следующий миг тварь содрогнулась всем телом, наконец сбросив Кевина с себя, и из горла ее вырвался пронзительный визг. Повернула голову к Филипу, нанесшему удар.

Меч бы сейчас в руку! Кевин шарил пальцами и нащупывал лишь мокрую грязь.

Тварь распахнула пасть, чтобы начать жуткую песню…

Оттолкнувшись от земли, он заехал ей кулаком по скуле. Красивая головка дернулась, в коротком вскрике — удивление и обида. Кевин ударил еще.

Он видел, как летает вверх и вниз меч Филипа, рубя руконоги. И как с нежданной прытью дернулось огромное брюхо, сбивая друга с ног, придавливая к земле.

Подскочив, Кевин снова врезал твари. Так, что изо рта ее вывалился язык, а глаза закатились. Хотел сжать проклятую голову руками, чтобы раздавить как орех, но руконоги уже метнулись к нему, блестя когтями, и все, что он сумел, это ухватиться за кончик монструозного языка.

Упал, уклоняясь от мелькнувших сверху лап, перекатился, вскочил, отбежал. В пальцах все еще был зажат кусок упругой плоти, трепещущий, словно сердце. Он покрепче ухватил его обеими руками.

Тварь потянула в одну сторону, пытаясь освободиться, Кевин — в другую. Язык задрожал между ними, натянувшись, как канат на деревенском соревновании, мышца футов пять длиною, вся в наростах, противоестественно прочная. Язык прямиком из ада.

Каблуки сапог чертили борозды в грязи — тварь волокла его за собою к канаве, как ни упирался. Не страшно. Пусть утянет хоть на дно омута — он не отпустит. Попробуй теперь спеть, певичка!

Рядом вскарабкался на четвереньки Филип, помотал головой, все еще полуоглушенный. Потом пополз за клинком, который отшвырнуло далеко в сторону.