Из черноты внизу донесся едва слышный стон. Фрэнк вздрогнул. Там их ждал человек, которого они будут мучить. — Увидите, как я ему впарю! — пообещал Крошка.
Ноги несли его вниз, ступенька за проклятой ступенькой.
I.
— Пытать — тут тоже надобно мастерство, млорд. А еще чутье надобно иметь, да, чутье. Понимать, что к чему, соображать. Кажется, пытка — чего проще, чем больше ему поддашь, тем лучше, да? Но пережать, млорд, так же дурно, как не дожать. Иной раз они вдруг как бешеные становятся — вопят и вопят, или начинают ахинею нести всякую, а у других глаза делаются пустые, что у твоих мертвяков, и ни слова, ни писка уже не выжмешь. И тут уж что ты с ними ни вытворяй, толку чуть, как с поленом работать. Сиди жди, пока снова в разум придет. Оно хорошо, конечно, что спешить нам обычно некуда, а все ж таки это лишнее. А то и помереть могут — тут надобно глаз иметь хороший, к кому какую пытку можно применить. И то иной раз не подгадаешь — был у нас один, здоровый парень, кровь с молоком, и двух десятков от роду нет, — и вот припаливаем мы ему пятки, слабехонько так для начала, — а он вдруг весь к-а-а-ак посинеет, глаза остекленели, так и окочурился. Видать, такова Божья воля была, чтобы он нас как бы надул.
Золотой луч рассекал полумрак подвала, проникая сквозь щель окна под потолком, зажигал полосу теплого света рядом с головой нагого мужчины, что скорчился на полу. Его руки и ноги были связаны, спина вспорота десятками ударов. Мужчину рвало, и Фрэнк дивился, как это его самого не выворачивает наизнанку.
— Первым делом, их надобно раздеть, — продолжал поучать Старик. Сейчас он сделал краткий перерыв в пытке, но и в самый разгар работы не переставал исправно доносить до Фрэнка секреты ремесла. — Лишившись тряпок, укрывавших его жалкую плоть, злодей чувствует, что он есть червяк, букашка, беззащитная перед гневом Божьим. А главное, надобно рассмотреть, нет ли на теле особой метки — родинки там странной формы, пятна какого. Ежели злодей запродал душу Темному Владыке, то он и боли почти не почувствует, и правды от него не добиться. Над таким надо шесть раз произнести очистительную молитву, и тормошить в три раза усерднее, а то толку не будет.
Фрэнк не знал, что отвратительнее — самодовольное спокойствие Старика или слюнявая, сладострастная ухмылка Крошки, в нетерпении тыкавшего рукоятью плети в раны жертвы. А может, гаже всего — он сам, человек, молча наблюдавший за мучениями другого, хотя все в нем требовало положить им конец. Значит, вон она, цена правосудия, цена истины.
— Вздергивай его снова, — велел Старик, передохнув, и Крошка, с легкостью подняв вялое, словно бескостное тело бандита, зацепил его связанные руки за крюк в потолке. Заяц повис как туша в мясной лавке, голова упала на грудь.
Фрэнк вздрогнул, когда плеть обрушилась мужчине на плечи. В ушах прогремело эхо воплей, которые только что здесь отзвучали, но у Зайца не оставалось сил кричать. Лишь распахнулся почти беззубый уже рот, сочащийся кровавой слизью, и выкатились из орбит глаза.
Жалость боролась в сердце Фрэнка с отвращением — человек этот успел признаться в нескольких убийствах и грабежах. Первым подвигом, о котором он поведал, было убийство и ограбление престарелой пары. Он совершил его в компании Барта Нечестивца, того самого злодея, в убийстве которого его сейчас и обвиняли. Заяц помог Нечестивцу ночью проникнуть в дом, где тот расправился с хозяевами, раскроив голову старику и придушив его жену, чтобы не кричала. Ни тени раскаяния не слышалось в рассказе преступника, он жалел лишь, что так и не нашел тайник, где старики хранили свои сбережения.
Признавшись в одном злодеянии, он не запирался и в отношении других, а перед тем, как потерять сознание в последний раз, взял на себя и вину за убийство Барта. Но кроме клички Нечестивца, ни одно другое имя не сорвалось с его уст. Послушать Зайца, так больше он в городе никого не знал и никогда ни с кем больше не работал.
— Кто тебе помогал резать Барта? — спросил Старик в сотый раз за допрос.
— Никто… — Едва слышный хрип сорвался с губ Зайца вместе с красными пузырями.
— Скоро нам придется применить к тебе пытку посерьезнее, ты же знаешь, — Старик не спеша приблизился к Зайцу, после удара раскачивавшемуся на крюке взад-вперед. — Какое злостное упрямство, прямо удивительно, сам себе жизнь усложняешь. Давай, Крошка.
Гигант отвел руку с пятихвосткой назад, медленно, давая жертве возможность ощутить весь ужас ожидания. Фрэнк увидел, как напряглись все мускулы подвешенного, как изогнулось нагое тело в невольной и бесполезной попытке избежать удара. Свистнула плеть, и Фрэнк зажмурился.
Капли крови падали со ступней Зайца в грязь, где уже образовалась небольшая лужица. Кап, кап, кап.
