Филип окинул его критическим взглядом, подправил шляпу, сдвинув чуть набок, и отвернулся, считая дело законченным. — Тебе подходит больше. Оставь ее себе.
Кевин обнажил голову и помолчал, набираясь решимости. Ссориться совсем не хотелось, особенно сейчас. — Благодарю, но это лишнее, правда.
— Отнюдь не лишнее. Я уже смотреть не могу на ветошь на твоем черепе.
— Ну так не смотри. Я же не картина, чтобы на меня смотреть.
— Если и картина, то весьма печальная, — Черные глаза блеснули. — Не хочешь взять в подарок, возьми в качестве платы.
— Платы за что? — не понял он.
— За это, — Филип выхватил из его пальцев старую шляпу и швырнул за перила. Бросок вышел эффектный — она сделала два поворота в воздухе и плавно спланировала на воду, вызвав всплеск неистовства у чаек.
Они наблюдали как шляпа медленно, с достоинством плывет на восток, где, деля Змеистую на два рукава, каравеллой рассекала воды крепость-верфь.
— Из твоей шляпы вышел отличный кораблик, — заметил Филип. — И еще лучший мусор.
Филип хихикнул.
— Но только не надо мне ничего дарить, — вздохнул Кевин.
— Почему нет? Никто из моих приятелей не гнушается принимать от меня подарки, а ведь это всего лишь чертова шляпа! Богатые люди дают друзьям средства к существованию, потому-то у них всегда много друзей! А ты пытаешься идти против всемирного закона, о неразумный! — Он погрозил ему пальцем. — И потом, когда ты начнешь мне служить, придется получать награду из моих рук.
Кевин покачал головой. Это совсем другое, и Филип это знает. — Это будет плата за кровь, которую я пролью за ваше семейство. Заслуженная
— Думаю, шляпу без заплат ты уже заработал, — возразил Филип, принимая прежнюю позу. Ветер играл его темными локонами, надувал полы черного, с красной оторочкой, плаща. — Без тебя мне не раз пришлось бы туго.
Кевин вспомнил их ночные похождения. Витые решетки окон, женский смех, залитые луной мостовые, по которым, бывало, приходилось удирать. Красавицы доставались на долю Филипа, а ревнивые любовники и разъяренные братья — им обоим.
— Позволь хотя бы одолжить тебе денег, — продолжал Филип. — Вернешь потом, если захочешь, когда сделаешь карьеру или удачно женишься.
Кевин не мог понять, что нашло на его друга. — С какой стати ты будешь одалживать мне деньги?
— Потому что я так хочу, — Филип барабанил по перилам беспокойными пальцами. Вид у него стал непривычно серьезный, брови сошлись на переносице. — Ты всегда такой угрюмый… Наслаждайся жизнью, пока можешь. Другого времени у нас может не быть.
— Да что это сегодня с тобой?!
— Когда мы закончим обучение, то отправимся на войну. Или ты, как те младенцы, что учатся с нами, считаешь себя бессмертным?
Кевин пожал плечами. — Можем погибнуть, можем вернуться. — Смерть его не пугала, коли можно встретить ее с мечом в руке, рядом с другом. Жизнь… Жизнь — другое дело.
— Вернуться… — повторил Филип с болезненной усмешкой. — Будет ли куда возвращаться?..
Он смотрел не на Кевина, а вперед, на остров Верфи и Высокий город, на каменные дома и дворцы, словно плавящиеся в огне заката.
— Города тоже умирают, Кевин. Что осталось от Эргата? Камни и пыль. Когда андаргийцы взяли его, они снесли даже крепостные стены. Или ты забыл, что Император пообещал стереть наш город с лица земли, а новую столицу выстроить на юге? Когда я вижу эту красоту, то понимаю, что она может исчезнуть, как мираж в пустыне.
…Это было слишком чудесно, чтобы сбыться, но воображение Кевина разыгралось. Он представил, как толстые стены испаряются, растворяются в воздухе, оставив после себя лишь смрадный грязный дым. И воды вечной реки будут струиться по зеленой долине.
Вместе с темными лабиринтами улиц исчезли бы и чванливые вельможи, и зажравшиеся торгаши, и — самые отвратительные из всех — бедняки с голодными больными глазами. Не осталось бы никого, кто знал бы Кевина Грасса, и мерзость, из которой он был родом. Будь его воля, в живых он оставил бы только себя и Филипа. Да если на то пошло, ради такого не жаль и самому превратиться в ничто.
— Я не верю, что здесь не останется камня на камне, — продолжил Филип. — Это слишком безумно даже для безумного Императора. Но когда кровь на мостовых высохнет, город свободы, цветущий сад любви и поэзии, исчезнет навсегда.
Кевин промолчал. Город, который знал он, больше напоминал отвратительного гиганта, рыгающего, фыркающего, пукающего, кишащего паразитами. Великана, что перемалывал всех, кто попадал ему в зубы, отправляя ошметки людей крутиться в своей утробе. И хотя кое-где его опрыскали духами, им было не под силу заглушить исходившую от него вонь порока и болезней.
Что-то подсказывало Кевину — пусть тело гиганта покрывали зловонные язвы, а в кишках копилась гниль, он, пожалуй, переживет их обоих.
