— Я не тороплюсь выходить замуж. Многое может произойти, скажем, за два года. Человек отважный может покрыть себя славой на поле боя, — она одарила его многозначительным взглядом, — сделать успешную военную карьеру, особенно имея такого покровителя, как Филип.
Картмор был способен на великодушие, но Фрэнк сомневался, что оно простирается настолько далеко. Да нельзя было принять его помощь и одновременно соперничать в любви. Ну так что ж! Фрэнк был молод, а значит — глуп и самонадеян, и ничего не мог поделать с надеждой, загоравшейся в груди. Теперь, когда он имеет право уповать на такую награду, единственное, что его остановит — это смерть.
Слова Денизы сказали ему и другое — она все еще любит Филипа, думает о браке с ним. И все же Фрэнк склонился и молча запечатлел на ее руке поцелуй, печать на их ненадежном пакте.
В общий зал Фрэнк вылетел словно на крыльях. И почти сразу же рухнул на землю, увидев невдалеке белое платье Гвенуар Эккер.
Он не обменялся с этой девушкой и парой слов — как же может заговорить с нею о столь деликатных вещах? Нет, немыслимо. Или все же попытаться предупредить?
Фрэнк заметил Филипа. Махнув рукой, тот пробирался к нему из дальнего конца зала, с дружеской улыбкой на лице.
Неужто они начнут весело болтать о пустяках — после той беседы, что состоялась у Фрэнка с невестой Картмора? Это ли будет не лицемерие? Улыбаться, смеяться над шутками друга, вспоминая вкус губ его невесты, ловить ее взгляд через его плечо. Жизнь казалась такой простой, когда Фрэнк приехал в столицу… Просто поступать по чести, не трусить, говорить, что думаешь, и принимать все последствия без жалоб.
Филип был уже близко… А двери — еще ближе, и Фрэнк бежал с поля боя, как последний трус.
III.
Познающий вел свой рассказ, а Фрэнк то и дело поглядывал туда, где, позади могучего ствола дуба, серели угрюмые стены особняка. Потемневшие от времени, проросшие мхом, в трещинах будто в морщинах, со слепыми бельмами забитых досками окон на первом этаже. Выше, сквозь переплетение лысеющих ветвей, сквозь бронзу листьев, просматривались диковинные дымоходы и башенки, остроухие наличники слуховых окон. Старая архитектура, той поры, когда строгой гармонии пропорций строители предпочитали бурный полет фантазии. Над продырявленным куполом домашнего храма торчала голая ржавая игла — шпиль, утративший знак Руна.
Скоро набежали тучи, вновь скрывая солнце. И чем дальше звучала история Дома Алхимика, чем больше блекли, выцветали краски вокруг, превращая день в мертвенное подобие себя самого, тем мрачнее и неприютней выглядел силуэт дома впереди.
…Когда-то особняк, выстроенный на развалинах строения еще более древнего, служил пристанищем для странствующих пастырей. С тех пор священнослужители перебрались в жилище пороскошнее, а дом не раз сменял хозяев, пока последним его владельцем не стал, лет эдак с полсотни назад, чужеземный ученый-алхимик.
Чужестранец жил в добровольном заключении, не появляясь даже в собственном саду, но это-то и вызывало подозрения у его соседей. Эти простые люди строили самые мрачные предположения о том, что творится в особняке за закрытыми дверями. Ползли слухи, один фантастичнее другого. Разве не странно, что слуга у чужеземца — немой? Не иначе, специально, чтобы не проболтался о колдовских чернокнижных опытах хозяина!.. И не чудно ли, что из фигурных труб особняка валит иногда дым не приличного, скромного серого цвета, а зеленый или даже красный?
У ограды особняка не раз замечали кота, подозрительно черного и до странности большого, и находились среди соседей те, кто утверждал: то чужеземец выскальзывает на улицу затемно, обернувшись черным котярой. Зачем — этого они объяснить не могли, но в одном ручались — алхимик не выносит света Божьего потому, что запродал душу Темнейшему.
В один непрекрасный день окрестные жители услышали то, что подтвердило — и превзошло — их худшие опасения.
Кроме немого слуги, приехавшего с хозяином из дальних земель, в особняке пару раз в неделю появлялись приходящие слуги — местная женщина, которая драила котлы, штопала, стирала хозяйское белье, и парень-садовник, тоже из местных. До него должность садовника занимали уже двое, но их уволили за то, что совали нос, куда не следует — прогнали, в конце концов, и этого.
Из особняка парень ушел с горстью медяков за пазухой и сплетней на языке.
От служанки ему удалось узнать, что хозяин их частенько спускается в подвал — один или со своим немым слугой. Только Темнейший знает, чем они там занимаются, но не иначе, как всякими чародействами.
Любопытство жгло парня, а еще вспомнилось ему, что алхимики умеют превращать низменный металл в золото… И вот как-то раз, улучив момент, когда немой слуга ушел по делам, садовник прокрался к двери подвала. Заглянул осторожно внутрь — и едва дух не испустил от страха.
