Блаженны алчущие полностью

С зеваками болтал Крысоед, в восторге, что оказался в центре внимания. Смело привирал о том, чего не видел, приближаясь в итоге к истине: — Эта башня доверху забита мертвяками! А в подвале прятались живые мертвяки, они едва не сожрали нашего командира, вон, видите его? Другого товарища нашего проглотили с потрохами, даже сапог не осталось! А ведь он сапоги мне завещать обещался.

Слушая их разговоры, Фрэнк спрашивал себя: Где я только что побывал? И отвечал: В общей могиле, в колыбели чудовищ, у врат ада. Стоило сомкнуть веки, как он снова туда возвращался.

Блестя серебряными глазами, корчились в огне покойники, их участь оплакивали трупоеды, заливая слезами лица, украденные у мертвых. Извивался чудовищный червь, противоестественный выродок гниения и смерти, их вскормленное гноем дитя. Мертвецы и монстры распахивали рты, а оттуда кричала тишина, возвещая единственную непреложную истину: Все обращается в прах.

Открыв глаза, Фрэнк вдруг заметил, что к краю плаща присосалась личинка трупоеда. Он с криком скинул ее и раздавил сапогом.

— Это всего лишь червяк, вашмилсть, — подбодрил Крысоед. — Эх, хороший ты был мужик, Комар! И даже похоронить нечего, вот беда. Да и горло смочить в его память нечем… Но мы это упущение исправим, а?

Дым ел глаза, но рыдания, облегчившие бы душу, не приходили. Он бросил своего подчиненного в подвале — эта мысль жгла изнутри. Теперь Фрэнку всю жизнь предстояло гадать, что с ним сталось.

I.

25/10/665

Темнело. Скоро ветви за окном станут единым целым с небом, а ее все нет.

Бледные руки на золотисто-смуглых бедрах, приглушенные стоны… Смоляные кудри скользят по коже, давно не знавшей летнего солнца…

В его воображении эти двое занимались любовью медленно и торжественно. Хотя если бы Филипа заперли на два года в темнице, он рвал бы на себе одежду, спеша избавиться от нее.

Он тряхнул головой и плеснул в глотку вина. Прекрати, болван. Дениза сейчас с Аленом, ее ярость рисует красные полосы на его спине — а тот, бедняга, конечно, воображает себя воспламенителем подобной страсти.

Лишиться за один день и любви супруги, и лучшего друга — это было бы уже слишком.

К тому же, Фрэнк с ним так не поступит, верно?.. Проблема в том, что он не смог бы его осуждать. Но и забыть — тоже. И уж точно не смог бы простить себя сам Фрэнк.

Но Дениза… Где-то глубоко жило любопытство, острое, как отточенный кинжал — и столь же опасное.

Всякие Алены не имели значения, всего лишь тени, что исчезают, когда поднимается в зенит солнце. Маленькие развлечения, пешки в их острой игре, приправа к основному блюду. Все это время у Филипа был лишь один истинный соперник — грезы женушки о том, что могло бы быть. Мечты, в которых они с Фрэнком жили душа в душу, верные друг другу, как голубки, в тишине и покое, с выводком ребятишек. Той жизнью, от которой Дениза завыла бы на вторую неделю.

Он знал, в чувстве Денизы к Фрэнку есть что-то искреннее, настоящее, теплое, — он понимал это тем лучше, что и сам его по-своему любил. Фрэнк был слишком добр, благороден, слишком тонко чувствовал, чтобы записать его в один ряд с паяцами, которых женушка соблазняла Филипу в отместку. Но разве это могло сравниться с тем огнем, что горел между ними двоими?

В этом и заключался проклятый вопрос, не так ли? Единственный, что имел значение. Сомнение, что сочилось в кровь тонким ядом с той первой ночи на террасе. Фрэнк ведь не может заменить его?.. Ни в ее сердце, ни в ее постели. Имелся лишь один способ узнать точно.

Правда могла оказаться убийственной — при мысли об этом пробирала дрожь. Но разве оно не стоило риска — взглянуть в лицо Денизе, лишившейся последних иллюзий, знающей, что она принадлежит только ему?

Правда — любая — обошлась бы слишком дорого, но когда его это останавливало?

Он услышал собственный невеселый смех. Разве ты мало потерял? Неужели жизнь ничему не научила? Что это за проклятый демон жил в нем и шептал на ухо, подговаривая ранить тех, кто дороже всего, ради того лишь, чтобы знать наверняка? В сравнении с этим извращением причуды его братца казались детским лепетом.

Филип подскочил с кресла — сидеть без движения становилось невыносимым.

К черту ожидание! К черту это сосущее чувство под ложечкой — оно для Аленов, Рупертов и им подобных, не для него. И хватит пить — его ждет дело.