Посадский человек Петрушка Сутырев, как уже было сказано, являлся уважаемым человеком в Юрьевце – он владел на торгу тринадцатью полулавками Большого ряда9. Сутырев рассказывал свою историю так, как она должна была бы выглядеть по агиографическому канону: приказ юродивого случайному свидетелю его чудотворений молчать до смерти святого есть самый древний топос, восходящий еще к Симеону Эмесскому; хождение “похабов” по водам – распространенный топос уже русской “юродской” агиографии: первым это делает Исидор Ростовский, а вслед за ним – Прокопий Устюжский и даже Василий Блаженный, не имевший поблизости никаких серьезных водоемов (см. с. 202). Но, с другой стороны, и дом у берега Волги, и осеннее ненастье на реке, и ничем не мотивированное дерево в руках Симона – все это явно когда-то было “на самом деле”. Петр Сутырев знал, как должно выглядеть поведение “настоящего” юродивого, и вплавлял свои реальные воспоминания в агиографический стандарт. Упоминаемый составителем жития пожар в Юрьевце действительно случился в 1588–1590 году. Семьдесят сгоревших тогда на посаде дворов – это значительная часть города. Но вот пощечина, якобы отвешенная Симоном градоначальнику Третьяку, – это отзвук той юродской провокации против властей, которой напоено все древнерусское “похабство”. Политическая дерзость Симона – как бы необходимое условие его чудотворения: не прозвучи она – и не погас бы пожар!
Если в краткой версии жития, которая появилась первой, ничего не говорится о взаимоотношениях Симона с церковью (кроме сцены удушения попа), то в возникшем явно позднее пространном житии добавлены сцены посещения юродивым храмов, и особенно Богоявленской церкви, где он был потом похоронен. Пространное житие сообщает, что в 1620/1 году произошло перезахоронение святого после того, как “тело его… без призрения… бяше… лет яко двадесет и седмию”. Именно вокруг этой церкви и складывался культ Симона. Созданная профессиональным клириком, пространная версия содержит гораздо больше агиографических штампов и ссылок на Андрея Царьградского как на образец. Кроме того, в пространной версии имеется следующий фрагмент: “Возвещено же бысть о чюдодействии святаго, вкупе и о житии его, некоими от граждан, чрез игумена послано писание в царствующем граде Москве… Иоасафу, патриарху Московскому”. В 1635 году патриарх разрешил почитать Симона на местном уровне. О популярности святого в середине XVII века свидетельствует протопоп Аввакум, служивший в Юрьевце в 1652 году10. Он жаловался, что “возле Богоявленской церкви у могилы местного святого Симона Блаженного невозбранно кликушествуют лживые пророки”, – то есть у нашего героя появилось много подражателей.
Быть может, первое известие о женском юродстве содержится в розыскном деле 1591 года об убийстве в Угличе царевича Димитрия:
Да была женочка уродливая у Михаила у Битяговского… и сказали про нее царице Марье, и царица ей велела приходить для потехи и та жоночка приходила к царице. И как царевичу смерть сталася, и царица и ту жонку… велела добыть и велела ее убить жъ, что будто сь та жонка царевича портила11.
Здесь налицо связь женского юродства как, с одной стороны, с шутовством (см. об этом ниже), так, с другой стороны, с подозрениями в ворожбе. Убийство юродивого после совместных забав с ним – мотив, странным образом напоминающий предостережения Кекавмена (ср. с. 146–147).
От голландского путешественника Исаака Массы мы узнаем о другой юродивой женщине:
