Также ходил [Годунов] часто к ворожее
Далее Масса повествует о том, что та же самая “сатанинская пророчица Елена Юродлива” начала предсказывать смерть Лжедмитрию; но когда Дмитрию донесли об этом, он “посмеялся, не обращая внимания на болтовню безумных и одержимых старух”12.
Единственный русский источник, в котором фигурирует Елена, это владельческая запись XVII века на одной старопечатной книге: “Сия книга Триодь посная Ивана (?) сына Юдина куплена у попа у Василия, что служит у Рождества у Пречистыя Богородицы, где бывала Олена Уродивая”13. Которая из нескольких существовавших в Москве церквей Рождества Богородицы имеется в виду, сказать сложно, но, видимо, как раз там ее посещал Борис Годунов. В любом случае ясно – имя Елены было в XVII веке широко известно, раз по ней определяли церковь. Тем более красноречивым представляется полнейшее молчание о ней всех официальных источников.
В 1638 году в Ивановском монастыре в Москве скончалась “девица Дарья, в инокинях схимница Марфа юродивая”. О житии этой монахини ничего не известно, однако после смерти она удостоилась большого почитания: была похоронена в соборной церкви монастыря (с тем камнем под головой, который, видимо, подкладывала и при жизни), а уже через два года царь Михаил Федорович приказал “на гроб старицы Марфы Юродивой, которая положена в Ивановском девиче монастыре, покров сукно аглинское черное крест камчат вишнев надложить”14–15.
В случае с Марфой размывание “юродского канона” выглядит особенно наглядным: дело в том, что она, живя в обители, получала несуразно роскошное содержание от царя: согласно дворцовым архивам, в 1624 году ей была “скроена шуба теплая из немецкой черной тафты на бельем меху, с бобровою опушкою”, в 1629-м – особая ряса, в 1630-м – “шуба лазоревая на заячьем меху с бобровою опушкою”, в 1631-м – “сарафан лазоревый” и т. д. Так кем же была Марфа, юродивой инокиней или “придворной дуркой”, какие во множестве водились во дворце?16–17 В любом случае появление таких персонажей, как и причисление женщин к юродивым, свидетельствует о размывании этой парадигмы как таковой.
Можно заметить постепенное смешение юродивых с сумасшедшими, за безумием которых вовсе и не усматривали душевного здоровья, но которым само их безумие придавало ореол святости. Появился термин “благоуродивый”, видимо объединявший “юродивых Христа ради”18 с безвредными слабоумными. В переписи 1646 года по городу Кашину читаем, что там жил “на посаде Исачко Петров сын Засухин с сыном с Гришкою, да у него же живет шурин благоуродливой Зиновко Еустратьев сын”, а чуть дальше: “Другой двор посацкого человека Власка Кузнеца, а в нем живет уродливой человек Левка Овечкин”19. Чем отличались друг от друга вышепоименованные Зиновий и Лев, – увы, неизвестно. Что слово “юродивый” могло пониматься в переносном значении, позволительно заключить из записи, оставленной в первой трети XVII века в перечне вкладов на строительство Архангельского собора в Туле: “Род Иосифа Уродиваго, в церковное строение дал 7 рублев”20. Вряд ли настоящий юродивый мог стать родоначальником почтенной фамилии.
О слиянии юродства и скоморошества свидетельствует простодушный рассказ голландского путешественника Николааса Витсена, который записал в дневнике 14 февраля 1665 года:
