В ответ на просьбу Пушкина прислать ему биографию Большого Колпака для работы над “Борисом Годуновым” Петр Вяземский написал 6 сентября 1825 года: “Карамзин говорит, что ты в колпаке немного найдешь пищи, то есть, вшей. Все юродивые похожи!”1 Допустим, ироническое замечание насчет вшей принадлежит зубоскалу Вяземскому – но прав ли был Карамзин? В самом ли деле все юродивые похожи?
Безумный человек, предоставленный самому себе, действительно “внекультурен”. Однако культура, в чьей смыслопорождающей толще вынашивается понятие юродства, подмечает и наделяет смыслом лишь те черты безумного поведения, которые ей концептуально подходят, и игнорирует все другие. Каждое общество рекрутирует себе в прокуроры такого сумасшедшего, который отвечает именно его неосознанным потребностям, именно его невербализуемому чувству вины. Византийская культура была совсем непохожа на древнерусскую, и, соответственно, различаются их типы юродства.
Сравним для примера двух “корифеев” – Симеона Эмесского и Василия Блаженного. Уровень юродской агрессии у обоих одинаков, и именно в силу этой причины особенно бросаются в глаза различия между византийским и русским способами юродствования. Во-первых, Симеон симулирует сексуальную агрессию, а Василий никогда этого себе не позволяет. Почему? В Византии половая сфера, несмотря на все проклятия христианских моралистов, сохраняла остатки античной свободы2; публичные дома оставались в христианской Империи законными учреждениями (бордели в Константинополе, согласно городскому преданию, открылись по приказу императора Константина Великого); власть, хоть и впадала периодами в ригористический раж, все-таки молчаливо исходила из того, что христианские принципы не обязательно должны воплощаться в реальную жизнь буквально. Вот эта точка компромисса и была безошибочно отыскана “юродским чутьем” культуры: сексуальные эскапады византийского юродивого “прочитывались” его современниками как доведение до абсурда – и тем самым как демонстрация абсурдности – терпимого подхода к сексу. На Руси же ситуация была иной: с одной стороны, жизнь, регулируемая “Домостроем”, не признавала никакой сексуальной свободы, а государство не дозволяло проституции; с другой же – низовая жизнь вообще не была скована ограничениями. Например, Симеон Эмесский, окажись он в Москве до середины XVI века, не смог бы отправиться в женскую баню, поскольку все бани были общими (в XVIII веке, с ростом общественной стыдливости, русским “похабам” также стали приписывать банные подвиги, ср.: РНБ. QI, № 574, л. 11). Он никого не смутил бы непристойными жестами – принятая среди московитов бытовая раскованность вызывала изумление у иностранных путешественников. Провокация “похаба” здесь никого бы не спровоцировала.
Во-вторых, Симеон смущает окружающих публичной дефекацией – за Василием ничего подобного не водится. Почему? В ранневизантийских городах имелись общественные уборные, и отказ от пользования ими выглядел пощечиной благопристойности, тогда как в Москве еще и в начале XVIII века нужду справляли все и повсюду, так что юродивый не имел шансов особенно отличиться на общем фоне.
Светская власть на Руси в куда большей мере, чем в Византии, узурпировала сакральные функции, юродивый же везде обличает условный характер тех институций, которые, хоть и призваны обеспечить божественный порядок, но сами при этом неизбежно остаются земными: в Византии это в первую очередь Церковь, на Руси – Царство.
Раз уж мы упомянули о той сфере, где Василий превосходит своих византийских предшественников в юродстве, укажем и на другие его “преимущества”: во-первых, московский “похаб” всегда ходит совершенно голый (таким его изображают и на иконах), а эмесский – лишь иногда раздевается. Нагота в такой холодной стране, как Русь, являлась символом не столько сексуальной провокативности, сколько добровольного мученичества. Во-вторых, Василий разбивает икону, признав ее бесовской, а Андрей Царьградский, даже убедившись в бесовском характере иконы, не трогает ее. Видимо, сила агрессии была пропорциональна силе суеверия, а на Руси иконный фетишизм далеко превосходил все византийские прецеденты. В-третьих и в-главных, Василий вызывал священный ужас, тогда как Симеон и Андрей – лишь презрение. Тут уж ничего нельзя было поделать: юродское инкогнито, единожды нарушенное, невозможно возобновить, и потому “похаб” не мог казаться просто безумцем, а являл собою ходячую Тайну.
Русский юродивый – фигура зловещая. Приведем, пожалуй, самый потрясающий пример из жития Прокопия Вятского:
