Блаженные похабы полностью

Часто в научной литературе объявляют юродивым Филиппо Нери (1515–1595). Действительно, этот человек был знаменит множеством скандальных поступков: он пил вино на глазах у всех; носил одежду наизнанку; ходил по Риму с собакой на цепи (тогда это воспринималось как безумие); плясал перед кардиналом; своих учеников заставлял провоцировать поношения и т. д. Но все это было для Филиппо сознательно выбранной позой: он читал житие Коломбини (а также, возможно, переводные жития византийских юродивых⁷²), сочинения Джакопоне да Тоди⁷³. Его можно назвать скорее оригиналом и парадоксалистом⁷⁴, нежели юродивым; главное свойство Нери современники определяли как festivitâ (веселость), тогда как юмор юродивого мрачен. Гёте писал: “В Филиппо Нери можно видеть попытку сделаться благочестивым и даже святым, не подчиняясь единовластию папы римского”⁷⁵. На первый взгляд это такой же бунт против монополии церкви на святость, какой учиняет и юродивый, но в действительности мы имеем здесь дело с двумя принципиально разными явлениями: для юродивого церковь слишком терпима к слабостям мира – для Нери она слишком ригидна. В сущности, эта фигура знаменует собою проникновение духа Реформации в Италию⁷⁶.

Говоря о случаях “юродства” на Западе, мы не включаем в рассмотрение адептов многочисленных сект⁷⁷: в их поведении, как и в поведении мессалиан (ср. с. 143, 145), могло быть много “юродского”, но при этом, как уже было сказано, сами еретики считали себя единственными правоверными.

Притом что реально “практикующих” юродивых на Западе было немного, идейных защитников “отклоняющегося поведения” нашлось там куда больше, чем в Византии. Как мы уже знаем и по православному, и по мусульманскому опыту, больше всего напоминали юродивых своими декларациями мистики⁷⁸. Так это было и в католицизме. Например, Бернар Клервоский (1090–1153) призывал христиан быть “жонглерами Господа” (joculatores Domini)⁷⁹, он подбадривал:

Казалось бы, все то же самое мог бы сказать и Симеон Эмесский, если бы вдруг из литературного персонажа превратился в теоретика юродства. Даже цитата из Послания к Коринфянам выбрана та, что предшествует знаменитым словам о “безумных Христа ради”. Однако ни Симеон, ни Андрей не выступали с развернутыми апологиями – лишь Савва Новый одновременно и юродствует, и обосновывает свое поведение. Про Бернара же есть все основания полагать, что сам он на руках ходить не умел.

Позднее Средневековье знало многих богословов, которые в пику схоластике поднимали на щит концепцию безумия как способа непосредственного контакта с Богом. Наиболее характерный пример – теологи, принадлежавшие к направлению devotio moderna (М. Экхарт, И. Таулер и др.). Иногда их действительно уподобляют юродивым⁸¹, но вряд ли для этого есть основания. Умозрительная скандальность не обязательно связана с реальным дебошем. Философы вроде Фомы Кемпийского или Николая Кузанского (XV в.) заново возрождали в Европе интерес к учению апостола Павла о Божьей глупости. Результатом этого явилась и знаменитая “Похвала глупости” Эразма Роттердамского⁸². Но к юродству все это не имело никакого отношения. Также нельзя считать юродивым и французского иезуита XVII века Ж.-Ж. Сурэна, хотя его именуют так некоторые исследователи⁸³, – слишком много в нем было как подлинного безумия, так и подлинного самобичевания.

Католическое Средневековье, вплотную подойдя к парадигме юродства, тем не менее не создало ее в тех параметрах, в которых это удалось Средневековью византийскому. Как правильно заметил Жан-Мари Фритц, “дурак Божий так никогда и не сумел акклиматизироваться под небом Запада: тот его не принял” (le fou de Dieu n’a jamais pu s’acclimater sous le ciel de l’Occident: il n’a pas été accepté)⁸⁴.

Для настоящего юродивого европейский святой, с одной стороны, чересчур психологичен, а с другой – слишком социален.