Стефан хотел затеряться, стать безвестным на чужой стороне, но сделался знаменит у себя на родине. Он обзавелся кругом почитателей, сам приготовил себе могилу на видном месте и, по всей видимости, позаботился о том, чтобы о его подвиге было извещено как можно больше людей: “при погребении его по совету усердствующих списан со всего его подобия действительный образ… При погребении были галицких монастырей архимандриты… с братиею и всего града Галича священницы и диакони”19. Скромность, переросшая в тщеславие, – это и есть юродствование.
Случай со Стефаном Нечаевым уникален тем, что психологический рисунок и поведенческая установка здесь совершенно прозрачны. Перед нами – смешение несовместимых жизненных амплуа. Тем не менее его проект увенчался полным успехом. Как осторожно замечает автор записки о похоронах, люди “для погребения [юродивого] званы… младым юношем, которого по осведомлению никто не посылывал, и почли за ангела божия”20. В деловитом антураже записки этот ангел смотрится довольно неуклюже, что чувствует и сам автор, не желающий брать на себя ответственность и прячущийся за неопределенно-личное “почли”. Но это был единственный способ как-то обосновать святость умершего.
А она и не нуждалась в обосновании. Достаточно того, что
при погребении были… от мирских чинов – галицкой воевода… да преждебывшей воевода… дворяне… и дети боярские и многия посацкия и уездные люди з женами и з детьми. Оный блаженный Стефан был человек убогий, а на погребение его стеклося множество именитых людей21.
Общество хотело себе такого святого. Присутствовали ли на похоронах родные – автор умалчивает.
Следует оговориться, что Стефана Нечаева ни в коем случае не следует считать “типичным юродивым”. Таковым имеет право называться лишь чисто литературный персонаж. А Стефан скорее “типичный юродствующий”, просто его юродствование одной ногой еще стоит в сфере сакрального. Чем дальше, тем менее обязательно юродивый будет восприниматься как религиозный феномен.
“Юродствование” есть очень важная черта современного русского культурного кода. Это уже имеет отношение не к религии, а к хабитусу поведения. Скажем, всякий русский читатель безошибочно угадывает “юродствование” в авторской позиции Василия Розанова. Ближе к современности – “юродствующий” стиль Алексея Лосева22.
Однако не следует абсолютизировать “русский” характер юродствования. Его ничуть не меньше, например, у Фридриха Ницше:
Совершенно необходимо, чтобы я был понят превратно, более того, я должен добиться, чтобы меня истолковывали в дурную сторону и презирали. То, что с этого должны начать мои “ближайшие” родственники, я понял прошедшим летом и осенью, и меня наполнило божественное сознание того, что именно так я оказываюсь на своем пути23.
Сегодня юродством с готовностью объявляют всякую странность. Но подобное расширение понятия представляется контрпродуктивным: юродство нельзя свести ни к шутовству, ни к эпатажу, ни к гаерству. Так, крайне неудачны попытки приписать “юродство” Даниилу Хармсу24: к лирическому герою Хармса гадость окружающего мира совершенно не прилипает – он, в сущности, чистюля, тогда как юродивый должен быть внешне еще “гаже” окружающего гадкого мира. Весьма многочисленны попытки объявить “юродивым” Венедикта Ерофеева25. Но ведь сутью ерофеевского мироощущения является беспафосность, принципиальное отрицание Абсолюта. “Никаких энтузиастов, никаких подвигов, никакой одержимости! – всеобщее малодушие, – восклицает его герой. – Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы мне прежде показали уголок, где не всегда есть место подвигам!” Нельзя себе представить более яростного отвержения юродского подхода к жизни, чем эти слова героя “Москвы – Петушков”.
Разговоры же о “постмодернистском” характере юродства вообще26 – выдают непонимание обоих этих феноменов: постмодернизм характеризуется сущностным, глобальным размыванием основ бытия, тотальной гибелью смыслов при некотором сохранении поверхностной текстовой благопристойности. С юродством все ровно наоборот: поверхностная развинченность прикрывает ослепительное сияние единственно возможного Смысла. Так что сходство постмодернистской провокации с провокацией юродской – кажущееся. “Искусство постмодернизма диаметрально противоположно юродству, оно противостоит монологизму речи юродивого, оно никого не судит, даже предостерегает от суда”27.
