Некоторые сочинили жития людей, мне известных, особенно одного, который некогда спрашивал моего совета насчет некоторых своих поступков и исповедался мне, недостойному, в некоторых своих тайнах. Тогда я ему посоветовал не творить деяний, вредных для души… Но эти писатели не знали ничего об этом, они безоглядно описали все деяния этого человека как проявления добродетели и потом принесли эти писания мне. Я прочел, я понял, я был потрясен. Более того, я был испуган и вернул это житие его автору (796).
Мы не знаем, написал ли новоявленный агиограф житие все того же Луки Аназарбского, но можем быть уверены, что он хотел вернуть юродству его изначальный, интегральный характер. По всей видимости, этот опыт закончился тем же, что и предшествующие попытки самого Никона, а именно – сожжением в печке. Во всяком случае, до наших дней никакого жития Луки не сохранилось.
В одном из посланий Никона, озаглавленном “О сновидениях и пустых откровениях”, изложены его сомнения по поводу юродства.
Если я буду изображать из себя придуривающегося (προσποιήσομαι τὸν μωρὸν ποιεῖν), подражая предшествующим отцам, то многие, и в особенности те, кто знает Божественное писание, меня распознают, и я не смогу скрыть [своего намерения]. Только прикинувшись лицедействующим от бесов (ἀπὸ δαιμόνων σχηματίζεσθαι προσποιήσομαι), я смогу скрыться от людей18.
Из этих слов видно, что парадигма юродского поведения стала общеизвестной благодаря культу Симеона и Андрея, отчего данный вид святости потерял свое главное оправдание – бегство от людской славы. Если благодаря юродству можно стать знаменитым при жизни, то в нем не остается и последнего намека на смирение. Вопрос, стоявший перед современниками Симеона и Андрея, – сумасшедший или святой? – переместился теперь в новую плоскость: настоящий юродивый или притворяется таковым?19
Никон признается, что и сам он в юности, почувствовав призвание к данному подвигу, принялся юродствовать, даже не дождавшись благосчовения своего духовного наставника Луки. Тот, вернувшись в монастырь из какой-то поездки, принялся отговаривать Никона.
Ведь и сам великий старец в юности своей занимался юродством (σαλάτον), но открылось ему от Бога, что “этого не следует делать ни тебе, ни другому – но лучше потщись стяжать большую мудрость и разум”… Даже предание насчет того юродства, которым занимались древние отцы, [показывает, что этот подвиг] творился [лишь] по усмотрению [Божию] и не был общепризнанным (περιεκτική), но легко приводил к соблазну и ко всеобщему вреду. Из-за этого и написано в житии Симеона, Христа ради юродивого, насчет соблазнившихся, что [святой] просил у Бога, дабы из-за него им не засчитывался грех. Да и святой Собор категорически повелел, чтобы теперь такого не было (Nikon, 954).
Итак, главным обвинением юродству выдвигался как раз его провокационный характер. Любопытно, что Никон приписывает Симеону Эмесскому эпизод, в действительности относящийся к рассказу о Виталии из жития Иоанна Милостивого20. Видимо, он приводил его по памяти. Интересно и то, что впервые мы здесь видим ссылку на 60-е правило Трулльского собора.
