Я расскажу об одном старце, чье имя опущу… Он поведал мне обо всей своей жизни, с юности до старости, своими собственными устами: о начале своих подвигов, о Божьих дарах и о страшных откровениях. Впрочем, позднее он вернулся в мир и погряз в суетных делах, и случилось то, что случилось, и я, ничтожный, был рядом с ним и… видел собственными глазами все, что случилось потом, и я задавал вопросы, а он отвечал мне про каждое из своих деяний, и о других делах, которых я не видел, я узнал правду сам, от него, не понаслышке и не по рассказам других и не через много лет. Поэтому я решил не предавать этого забвению, но в подробностях записал все, насколько было у меня способностей, с готовностью и страхом. Готовность моя была обусловлена тем, что чтение начальной части могло бы вдохновить подвизающихся… Страх же был вызван тем, что… уход в мирские дела приводил к последствиям, о которых не следовало говорить. Душа, полюбившая мир, лишается всех снисканных даров, а человек приходит к недостойному поведению. Я слышал это от самого старца и видел собственными глазами. Приняв все сказанное во внимание, я записал все, что видел и слышал, со всей правдивостью, для пользы своей и других. Нынешнему поколению нужны хорошие примеры. Завладев в какой-то момент вниманием почтеннейших старцев нашей обители, я прочел написанное каждому из них в отдельности, и они одобрили первоначальные подвиги, небесные дары и мистические откровения, но осудили историю дальнейшего небрежения и падения. Более того, они наказали мне не упоминать подобных вещей… Мне не понравилась идея сокрыть правду и написать ложь, вместо этого я сжег все свое сочинение, не пожалел своих усилий, чтобы не нанести вреда ближним… Я буду устно рассказывать эти истории, если найду души, стремящиеся к спасению, и это будет полезно, если сопроводить их вопросами и разъяснениями (Nikon, 796–798).
В первом своем рассказе Никон считает поведение Луки Аназарбского юродством, но во втором он меняет точку зрения и излагает ту же историю как эпопею духовного падения. В третий раз упомянув все ту же историю, случившуюся, по его словам, при антиохийском патриархе Феодосии Третьем Хрисоверге в середине XI века, Никон вновь рассказывает о сожжении своего труда и добавляет, что “решил сосредоточиться на житиях древних отцов, чья святость была испытанной и очевидной” (Nikon, 980–982).
Однако отчаяние Никона не отвратило других от подобных попыток.
