Чуть в стороне от этого синонимического ряда стоит многофункциональное слово блаженный. Оно применялось и для замены общего греческого термина μακάριος17, означавшего просто “святой”18, и, более конкретно, для описания некоторых “тайных слуг Господа” (см. с. 45), например Никиты Царьградского, хартулярия из одной византийской “душеполезной истории” (BHG 1322е), и, в-третьих, для обозначения ряда западных святых вроде Иеронима и Августина (этот последний класс приравнивается к католическому статусу beatus). Но за пределами любых классификаций все равно остаются некоторые святые вроде “блаженной” княгини Ольги. Православная церковь не имеет твердого определения для этого статуса19. Нас, конечно, интересует вопрос, почему стали называть “блаженными” юродивых, тем более что среди множества определений это – единственное изначально позитивное. Нельзя исключить, что на “похабов” распространилось определение “тайных слуг”. Существует также вероятность, что “блаженными” юродивые стали в порядке аллюзии на начало Нагорной проповеди: “Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное” (Мф. 5:3). Возможно, что это произошло из-за особенностей самого слова “благо”: своим христианским значением оно как бы “село” на языческое. “Благое” было оприходовано христианами именно потому, что оно передавало идею самого прекрасного, что мог вообразить себе язычник, – всего вкусного и жирного, и хотя семантическое развитие пошло дальше, призвук старого значения остался. Позднее слово было переосмыслено уже в христианских категориях как нечто скоромное и, далее, попросту “неправильное”, “антикультурное” и т. д. – отсюда и развиваются в славянских языках такие слова, как “благая (бешеная) собака”, “благовать (заниматься чем-то предосудительным)”, “кричать благим матом” и пр. Все эти значения не могут быть истолкованы как позднейшее отрицательное переосмысление юродства, а являются следами древнейшего семантического пласта20. Если это так, значит, для двусмысленного подвига было выбрано слово, само обладавшее некоторым оттенком амбивалентности. Наконец, последняя гипотеза: в слове “блаженный” перемешались производные от двух разных корней, “благо” и “блазн”. Последний имеет во всех славянских языках весьма богатую и разветвленную деривацию. Глагол blazniti в словенском значит “вести себя безрассудно, нести вздор, бредить, браниться, богохульствовать”, в чешском “быть не в своем уме”, в польском “делать посмешищем, компрометировать”. Русское “блажить” значит не только “возносить, величать” (от корня “благо”), но и “дурить, проказить, сумасбродить, нести вздор, сходить с ума” и т. п. (от корня “блазн”). От этого корня происходят “блазенство” (шутовство, гаерство), “блажь”, “соблазн”. Нельзя не признать, что все вышеперечисленные значения весьма подходят юродивому. Быть может, по удивительной прихоти славянского языка в описании “похаба” удачно наложились друг на друга два значения, к которым и должен сводиться этот феномен.
Та популярность, которой пользовалось у болгар переводное греческое поучение Никона Черногорца против юродства, свидетельствует, быть может, о том, что эта проблема была для них актуальной21. Переводились в Болгарии и другие византийские тексты, знакомившие читателя с юродской парадигмой: сохранившийся в незначительном количестве поздних списков22 славянский перевод жития Симеона Эмесского был явно сделан в X веке в Болгарии23; там же созданы, например, славянское житие Авраамия Кидунского24; легенда об Алексии Человеке Божьем; и рассказ о Виталии25 из жития Иоанна Милостивого. Однако собственной агиографии подобного рода у болгар так и не появилось, да и память о византийских юродивых отсутствует в болгарских церковных календарях26.
Никита Хониат очень ярко описывает тех пророков, которые, собравшись в Тырновском храме Св. Димитрия в 1185 году, подстрекали болгар к восстанию против византийского господства: “Множество всякого рода бесноватых (δαιμονολήπτων), с налитыми кровью… глазами и с распущенными волосами; во всем остальном они также точно копировали (καὶ τἄλλα ἀκριβῶς διασώζονται) повадки людей, одержимых демонами… Эти сумасшедшие (οἱ παράφοροι), как бы в припадке падучей болезни, исступленно кричали”27. Хотя симуляция безумия здесь налицо и осуществляется в христианском храме, она не может быть названа юродством в традиционном смысле слова, поскольку преследовала сугубо политические цели; кроме того, окружающие явно воспринимали этих пророков не как презренных маргиналов, а как страшноватых медиумов. В этом отношении описанные Хониатом прорицатели скорее напоминают некоторых русских “похабов” более позднего периода (см. с. 205, 231–232).
