О юродивых в Болгарии имеется лишь одно, но довольно яркое свидетельство – середины XIV века. В житии Феодосия Тырновского рассказано о появлении в Тырнове двух еретиков-богомилов Кирилла Босоты и Лазаря. Если первый проповедовал свое учение, то второй “уродовати начеть и обхождааше нагъ до конца въсь градъ, на срамных же оудохъ тикву ношааше28, техъ покривание имоуще, сграньнь и грозьнь позорь въсемь зрещиимь”29. На Соборе 1350 года еретики были осуждены и изгнаны из Болгарии. Хотя в приведенных строках дается невероятно емкая характеристика “юродского” поведения, тем не менее этот случай нельзя признать чистым. Мы уже говорили о том, что настоящий юродивый – это верный сын Церкви, пусть даже в церкви он никогда не показывается. Его экстравагантность не воспринималась социумом как протест против существующих норм. Что до вышеописанных богомилов, то их вызывающее поведение и для них самих, и для окружающих было знаком оппозиционности. И все же Лазарь “юродствует”, что может свидетельствовать о знакомстве обеих сторон конфликта с парадигматикой подобного поведения.
Единственный оригинальный южнославянский текст, в котором юродство упоминается как форма святости, – это сербское житие деспота Стефана, написанное Константином Костенечским во второй четверти XV века. В нем есть следующий краткий пассаж:
Беше же некто из страны Минские [Мисийской, т. е. Болгарской] пришъд уродива себе творе. Его же дела сведтельствовааху съкравеньнаа раба Бж̃иа, иже ходе по граду дн̃ъ и нощъ грько плачее. “О горе, увы”, въпе. Доньдеже и деспоту [Стефану] ведом быс. Ему же мл̃стиню даяше, сь же по своемъ обичаю нищиимъ сиа въроучааше и яко кто сиимъ да не зарить30.
Агиограф, видимо, знаком с византийскими образцами – из них заимствован мотив раздачи юродивым полученной милостыни. И действительно, южнославянский перевод жития Андрея Юродивого был выполнен именно сербом и именно во второй половине XIV века (правда, перевод этот вряд ли имел широкое хождение – он донесен всего девятью рукописями)31.
Прообразом юродивого для Константина Костенечского выступил, скорее всего, какой-то реальный человек – можно предположить, что деспот Стефан склонен был прислушиваться к его воплям с большим, чем византийские императоры, вниманием: чем еще объяснить странные слова “ведом быс”? С этим юродивым связана какая-то неясность: откуда мы знаем, что он был из Болгарии, и почему это важно, тогда как ни имени его, ни подвигов нам не сообщают? Как бы то ни было, данные немногочисленные свидетельства – все, что известно о южнославянском юродстве. В сербском языке нет собственных обозначений для юродивого, хотя в фольклоре сербов истории про Андрея Царьградского существуют до сих пор32.
Первым восточнославянским юродивым был Исаакий Печерский, монах Киево-Печерской лавры (ум. 1090). Согласно рассказу Печерского патерика, чьи литературные прототипы для данной новеллы не вполне ясны33, этот герой сперва хотел достичь святости на стезе затворничества, но был посрамлен бесами и оставил эту затею: “и пакы облечеся въ власяницю и на власяницю свиту тесну, и нача уродство творити, и нача помогати поваром и работати на братию (ср. с. 49)… Егда же приспеваше зима… то стоаше в плесницах раздраных”34. Однажды ему в насмешку предложили поймать ворону. Не замечая издевки (отзвук мотива “святой простоты”), Исаакий схватил птицу и принес ее на кухню.
И начата братиа оттоле честити его. Исаакий же, не хотя славы человеческия, нача уродство творити и пакостити нача: ово игумену, ово же братии, ово мирьскым человеком. Друзии же и раны ему дааху. И нача по миру ходити и тако урод ся сътвори… Совокупи къ себе уныхъ и вскладаше нань порты чернечьския35.
