Под конец жизни Исаакий возвращается к нормальному киновийному житию и достигает долгожданного бесстрастия. Интересно отметить, что мотив юродствования Исаакия вводится дважды, причем во второй раз так, будто первого вовсе и не было. Если сначала эта аскеза носит мирный характер, то потом вдруг проявляется агрессия. Некоторая сбивчивость всего рассказа объяснима, на наш взгляд, тем, что агиограф чересчур поспешно проводит святого через те подвиги, которые усвоило неофитское киевское православие: поначалу Исаакий изображен монастырским юродивым и действует по парадигме Исидоры и Евфросина, а затем превращается в городского “похаба”, и тут агиограф ориентируется уже на Симеона и Андрея.
Следующий весьма мимолетный опыт юродства описан в житии Авраамия Смоленского (XIII в.), где прямо указано на книжный, заимствованный характер этой аскезы: герой “богодухновенные же книги и святых жития почитая и како бы ихъ жития и труды и подвиг въсприяти, изменися светлых риз и в худые ся облече и хожааше яко единъ отъ нищихъ и на оуродство ся преложь… и оутаився всехъ”36. Хотя впоследствии Авраамий продолжал вести себя весьма нестрандартно, заслужил обвинения в ереси и в чтении “голубиных книг”, то есть магических сочинений37, – упоминаний о юродстве больше не встречается.
Других имен юродивых от раннего времени не сохранилось, но о том, что этот вид святости обрел на Руси неожиданное признание, свидетельствует культ Андрея Юродивого: хотя в целом в киевскую эпоху переводили немного (основная масса текстов была привезена уже в готовом виде из Болгарии, включая и славянскую версию жития Симеона Эмесского), тем не менее этот гигантский по объему текст существовал по-древнерусски уже в XI – начале XII века; впрочем, само по себе это интересно скорее для византийской, чем для русской агиографии: ведь переводчик, по всей видимости, прожил какое-то время в Константинополе38 (ср. выше, с. 169). Важно, что по неизвестным причинам этот перевод получил на Руси неожиданно большой резонанс: уже в 60-х годах XII века возник праздник Покрова39, прочно связанный с культом царьградского святого40. В начале XIII века появилась вторая древнерусская редакция его жития41.
В XIV веке изображение Андрея возникает в иконографии Покрова: самый ранний случай – это суздальская икона 60-х годов: в нижнем правом (для зрителя) углу композиции святой указывает Епифанию на Богородицу42. Одет юродивый в милоть, то есть длинную одежду из шкур, и наделен седыми волосами и длинной бородой, напоминая скорее пустынника, нежели городского жителя, да еще молодого, каким представлен Андрей в житии. Видимо, его облик смоделирован по образцу Предтечи или Илии Пророка (с каковым его сравнивает позднейший “иконописный подлинник”, то есть пособие для богомазов)43. Из этого иконописного решения можно сделать вывод, что Андрей первоначально воспринимался как автор своего “Апокалипсиса”, как визионер, а не как юродивый44. Культ Андрея получил мощное развитие в Великом Новгороде: мы знаем, что в 1371 году там была возведена в его честь церковь45. Видимо, новгородцы считали Андрея своим земляком: если в переводе жития он именуется “Словенин”46, то в оригинальной церковной службе (1 пол. XVI в.) – прямо новгородцем: “Русская хвалится тобою [земля]… Новъград Великий похваляется израстивши тебя, Андрея, Бог же тя преведе в царствующий град”47. Но все-таки это почитание чужого “похаба”.
После Исаакия Печерского ни одного юродивого в южнорусских землях не появлялось48. Когда же возникает собственно русское “похабство”? Судить об этом очень трудно: агиографы часто помещают своих героев в стародавние времена, но этот прием имеет целью подтвердить их святость авторитетом древности; датировать же юродское житие историческими методами чаще всего невозможно. Если верить святцам и житиям, самый ранний “похаб” – это Прокопий Устюжский, якобы живший в XIII веке; уже в XIV веке на Руси якобы подвизались юродивые Захария Шенкурский, Афанасий Череповецкий, Николай Кочанов (или Качанов) и Феодор Новгородский, а XV век знал Василия Спасо-Каменского (Вологодского), Леонтия и Иоанна Устюжских и Исидора Твердислова Ростовского. Но можно ли строить на таком основании какие бы то ни было выводы?
