– Я понимаю, почему это может быть неловко или даже неприятно, особенно если второй человек не испытывает сексуального влечения. Я практически уверен, что в прямой вопрос вплетен и намек на то, что это спрашивающего сексуально привлекает собеседник, и он хочет знать, взаимно ли подобное чувство. Так что – да, получается, я ошибался. В подспудный вопрос вплетены другие вопросы и допущения. Ты права: сексуальное влечение – это такая тема, о которой невозможно говорить совершенно прямо.
Выражение Рэнд уже такое покровительственное, что подавляющее большинство других людей уже злились бы или раздражались.
– И как думаешь, почему?
Дриньон недолго молчит.
– Думаю, скорее всего, потому что прямой сексуальный отказ крайне неприятен, и чем опосредованней передаешь информацию о сексуальном влечении, тем опосредованней ощутишь отказ, если не будет взаимного выражения влечения.
– Есть в тебе что-то утомительное, – замечает Рэнд. – Когда с тобой разговариваешь.
Дриньон кивает.
– Ты как будто одновременно и интересный, и очень утомительный.
– Мне как минимум говорили, что люди считают меня скучным.
– Опять же, Мистер Экстрим.
– Очевидно, саркастичное прозвище.
– Ты когда-нибудь ходил на свидания?
– Нет.
– Ты когда-нибудь кого-нибудь приглашал? Или выражал свое влечение?
– Нет.
– Тебе не бывает одиноко?
Тут небольшая пауза.
– Не думаю.
– Думаешь, ты бы понял?
– Думаю, понял бы.
– Ты знаешь, что сейчас играет на музыкальном автомате?
– Да.
– Ты, случайно, не гей?
– Не думаю.
– Не думаешь? – переспрашивает Рэнд.
– Не думаю, что я какой угодно. Полагаю, я никогда не чувствовал то, что ты называешь сексуальным влечением.
Рэнд отлично умеет считывать наигранность на чужих лицах и, насколько она видит, на лице Дриньона читать нечего.
– Даже в подростковом возрасте?
Снова та небольшая пауза для анализа.
– Нет.
– Не переживаешь, что ты гей?
– Нет.
– Не переживаешь, что с тобой что-то не так?
– Нет.
– А другие люди за тебя переживали?
Снова пауза, одновременно отсутствующая и нет.
– Не думаю.
– Правда?
– Имеешь в виду, в подростковом возрасте?
– Да.
– Думаю, на самом деле никто не обращал на меня внимания, чтобы задуматься, что внутри меня творится, и тем более переживать. – За все время он не шевельнул ни мускулом.
– Даже твоя семья?
– Да.
– Тебя это не расстраивало?
– Нет.
– Тебе не было одиноко?
– Не было.
– И никогда не бывает?
Рэнд почти привыкла ждать паузу после некоторых вопросов – или влилась в это как в обычный ритм разговора с Дриньоном. Он не подает виду, что она это уже спрашивала.
– Не думаю.
– Никогда-никогда?
– Не думаю.
– Почему?
Дриньон делает еще глоток теплого пива. Рэнд чем-то нравится его экономия движений, хоть она сама толком и не замечает своей симпатии.
– Не знаю, как ответить, – говорит вспомогательный инспектор.
– Ну, типа, когда видишь, что у других есть романы или личная жизнь, а у тебя нет, или видишь, что им одиноко, а тебе нет, что ты думаешь о разнице между ними и тобой?
Пауза. Дриньон говорит:
– Думаю, это двоякий вопрос. Ты говоришь о сравнении. Думаю, если я кого-то вижу, то скорее обращаю на него внимание и думаю о том, какой он, а не обращаю внимания на себя и какой я. Поэтому сравнить невозможно.
– Ты никогда ничего ни с чем не сравниваешь?
Дриньон смотрит на свою руку и на стакан.
– Мне трудно обращать внимание больше чем на что-то одно. Думаю, это одна из причин, почему я не вожу, например.
– Но ты знаешь, что играет на музыкальном автомате.
– Да.
– Но если ты обращаешь все внимание на наш разговор, откуда знаешь, что играет на музыкальном автомате?
Теперь пауза подольше. И лицо Дриньона слегка меняется, когда он завершает свой двухсекундный анализ. Он говорит:
