— Ему еще слабо досталось, — говорил Жослен накануне, когда решил разделить обед с Таней. Росси же не вставала с постели и не хотела никого видеть кроме подруги, горничной и врача. — Я бы не удивился, если бы Мангон сжег его живьем. И сожрал. Я слышал, как он кричал на кого-то. Мы были с Вашоном в галерее, расписывали свод, когда услышали его. Мангон даже не кричал, — доверительно сообщил художник, — он говорил, но так громко и таким тоном, что лучше бы кидался стульями. Честно, я бы предпочел оказаться в подвале с крысами, чем согласился бы попасть ему под горячую руку.
Таня все лучше понимала драконий язык. Жослену и Росси все еще приходилось останавливаться и объяснять ей значение некоторых слов и понятий, но таких случаев становилось меньше с каждым днем. Тень же в основном язвил и сокрушался по поводу того, что она говорит простыми фразами, но не отказывал себе в удовольствии поучить Таню. Невообразимое погружение в чужой мир, культуру и язык давало закономерные плоды.
— Я здесь по большей части из-за Вашона, — признался Жослен, намазывая хрустящий хлеб маслом. — Он гениален… Нет, правда! Ты видела его “Утро в Ригарре”? Или “Купание Анеки”? Да, я же забыл, что ты не могла их видеть. Но тебе стоит обязательно на них посмотреть! Когда-нибудь я вернусь в Нарели, там у меня небольшой домик на окраине, и буду ждать тебя в гости. Покажу тебе утесы и нарельскую галерею с работами Вашона…— Жослен замолчал, и вид его сделался вдруг виноватым. — Бесы меня раздери, прости, я не подумал, что...
Таня улыбнулась.
— Что я не буду жить так долго? Ничего, все в порядке. Я не хочу, чтобы все говорили со мной так, что я почти умерла.
Ей нравилась живость и эмоциональность Жослена. Он был искренним в своей чувственности, а его любовь к жизни заряжала окружающих. Росси в его присутствии расцветала, становилась еще милее, нежнее и женственнее, если это вообще было возможно, а сейчас, лежа в кровати с лихорадкой, она со слезами умоляла не пускать художника к ней, чтобы он не видел ее в дурном состоянии. Даже Раду переставала хмуриться и даже иногда улыбалась.
— Хочешь секрет? — зашептал Жослен, когда экономка прошла через кабиент в спальню Росси. — Раду влюблена в Мангона. Ну, влюблена! Держаться за руки, поцелуи, это все, — ему пришлось показать, что значит влюбленность, и когда Таня поняла, она подавилась вишневым соком.
— Не может быть! Ей же много лет.
— А Мангону, думаешь, сколько? — с хитрецой в глазах спросил Жослен. — Он дракон, они живут сотни лет. Нашему Адриану восемьдесят семь в следующем году.
— А смотрится, как тридцать, — пробормотала Таня.
— Один из преимуществ быть драконом. Горничные говорят, что Раду пришла работать к Мангонам еще девчонкой, без ума влюбилась в Адриана и с тех пор ему служит, надеясь на благосклонность.
— А они… это? — Таня многозначительно подняла брови.
— Никто не знает. Кати уверена, что да. Но я не думаю, что женщина стала бы так долго прислуживать бывшему любовнику и терпеть ежедневное напоминание о том, что она больше не нужна. Скорее всего, она так всю жизнь и ждет от него ответного чувства. И навряд ли дождется. Если бы я был поэтом, я бы написал поэму про такую любовь.
— Ты художник, — пожала плечами Таня. — Сделай картину.
— Точно! Как будет свободное время, тут же возьмусь за эскизы.
— У вас с мастером Вашоном новые планы? — чопорно спросила Раду, заходя в комнату. Жослен и Таня переглянулись.
— Нет. Я хочу написать самостоятельную картину.
— Вот как? И о чем она будет?
— О неразделенной любви, — ответил Сен-Жан, подмигнув Тане.
Раду пару мгновений молчала, а потом бросила с преувеличенным равнодушием:
— Какая пошлая тема! — и пошла дальше по своим делам.
Несмотря на комичный вид экономки, ни Таня, ни Жослен не рассмеялись, и даже тогда, промозглым утром, стоя наверху лестницы и вспоминая сцену в столовой, Таня испытывала только неудобство и отчасти жалость.
Солнце коснулось зубцов Южной башни, когда повинность стражника на тот день была окончена. Он кряхтя поднялся с колен, посмотрел на руки, потом на площадь, блестевшую от бестолковой работы. Поднял взгляд к небу, то ли определяя время, то ли стараясь отвлечься от земных горестей, и заметил Таню. Стражник был молодой, худощавый, чем-то похожий на саму Таню. Он смотрел на нее прямо, долго и зло. Щеки его пылали то ли от чувства стыда, то ли от осенней прохлады и упорного труда, но Тане захотелось объясниться, что она проторчала наверху лестницы не потому, что хотела понаблюдать за его мучениями. Ей вдруг стало ужасно неудобно за свои мягкие руки и подбитый мехом плащ, и даже за галерею, тянувшуюся за ее спиной: молодому стражнику в замок вход был запрещен.
