Не ожидая ответа, Ирина коротко кивнула Зое и ушла. Деметриос последовал за ней.
Елена посмотрела на мать. Казалось, она хотела затеять ссору, но потом передумала.
– Тебе не удалось расширить клиентуру. Скажи спасибо моей матери, – произнесла она, обращаясь к Анне. – Не знаю, на что ты надеялся. – Елена легкомысленно улыбнулась. – Придется тебе поискать пациентов где-нибудь в другом месте.
Анна не могла ответить Елене так, как ей хотелось, поэтому лишь извинилась и ушла.
Вечером она снова и снова пыталась понять, что могло связывать этих женщин, Зою и Ирину, ведь они были такими разными. Анна не могла поверить, что все дело в вере. Возможно, их объединяла ненависть к Риму.
На следующее утро, в воскресенье, Анна в одиночестве пошла в Софийский собор, чтобы присутствовать на службе. Она хотела побыть там, где ни Симонис, ни Лев не могли ее видеть. Возможно, величие храма и сила молитвы утешат ее, напомнят ей о самом важном.
На ступеньках в тени купола Анна чуть не столкнулась с Зоей. Невозможно было избежать встречи с ней, не показавшись при этом невежливой. К тому же такое поведение выглядело бы глупо.
– Ах, Анастасий, – любезно приветствовала ее Зоя. – Как дела? Приношу извинения за поведение Елены. Она женщина с изменчивым настроением. Возможно, ты мог бы ей помочь? Твое лечение пошло бы ей на пользу. – Она поравнялась с Анной и пошла рядом с ней к одной из девяти дверей храма. – Да и тем, кто ее окружает, тоже, – добавила Зоя.
Как только они вошли в здание, Анна как будто перестала для нее существовать. Зоя погрузилась в свои мысли – они окутывали ее так же плотно, как темные складки одеяния. Она шагнула к гробнице дожа Энрико Дандоло. Ее лицо исказилось от ненависти, глаза сузились, губы искривились в презрительной усмешке. Тело Зои задрожало, и она плюнула на проклятое имя. Потом, гордо вскинув подбородок, двинулась дальше.
Не глядя по сторонам, она приблизилась к одной из наружных арок, нашла икону Богородицы и, склонив голову, замерла перед ней.
Стоявшая немного левее Анна видела ее лицо. Глаза Зои были закрыты, губы слегка приоткрылись, словно она вдыхала саму сущность этого святого места. Анна поняла, что Зоя истово молится, снова и снова повторяя одни и те же слова.
Анна посмотрела на Деву Марию, держащую на руках ребенка. Ее лицо светилось спокойствием и радостью, и этот свет был ярче, чем от искусных золотых мозаик. В этом лице было что-то, присущее только человеку, какая-то особая сила духа, свидетельницей которой она стала.
Анна ощущала ее как внутреннюю боль, тоску по тому, что потеряно навеки, печаль о том, чему не суждено случиться. Она почувствовала вину, потому что сама лишила себя этого – и не из жертвенного благородства, а в приступе ярости и дикого отвращения к себе за то, что позволила собой завладеть. Получит ли она когда-нибудь прощение? Анна почувствовала, как горячие слезы заливают ее лицо, а горло сдавливают глухие рыдания.
Проходя мимо гробницы Энрико Дандоло к выходу, она увидела человека с тряпкой в руке – он тщательно вытирал плевки, которыми Зоя и другие прихожане выражали свою ненависть к дожу. Человек замер и посмотрел на Анну. Их глаза встретились. Он прочел боль в ее взгляде и выглядел озадаченным.
Еще одна женщина прошла мимо и, не обращая на него внимания, плюнула на гробницу. Человек вернулся к работе – стал снова терпеливо вытирать плиту. Анна стояла и смотрела на него. У этого человека были красивые, сильные и изящные руки. Он продолжал работать, словно ничего не случилось.
Анна рассматривала его лицо, зная, что он не замечает этого, занятый делом. В чертах его лица чувствовалась сила, но форма губ говорила об уязвимости. Анне нравилось думать, что он способен легко и свободно смеяться над хорошей шуткой. Но сейчас в нем не было никакой легкости, лишь пронзительное одиночество.
Анна тоже испытывала нечто подобное. Ее терзала боль. Внешне она была не похожа ни на мужчину, ни на женщину – просто одинокий человек, которого не любит никто, кроме Бога, чье прощение она еще не заслужила.
Джулиано Дандоло вышел на свет, не замечая, что яркое солнце раскалило ступени. Он был в храме Святой Софии всего второй раз в жизни. У основания центрального купола шел ряд высоких окон, сквозь которые солнечный свет лился внутрь, заставляя все убранство собора сверкать, словно гигантский драгоценный камень.
Джулиано привык к поклонению Богородице, но тут был совсем иной тип женского начала: ему странно было воспринимать женщину как божественную мудрость. Для него мудрость была скорее незыблемым светом, но уж никак не женщиной.
