Потом он увидел оскверненную гробницу Энрико Дандоло. Джулиано стоял перед ней в замешательстве, испытывая одновременно жалость – и стыд. Прибыв в Константинополь, он узнал подробности разграбления этого города во время последнего Крестового похода. Именно дож Энрико Дандоло привез четырех великолепных бронзовых коней, что теперь красуются в соборе Святого Марка в Венеции. Он также имел право первым отбирать святые реликвии, похищенные в Константинополе, включая фиал с кровью Христовой, один из гвоздей с Креста, который Константин Великий брал с собой на битвы, и многое-многое другое… И все-таки Энрико Дандоло был прадедом Джулиано. Был членом его семьи, хорошей или плохой.
Когда Джулиано стоял у могилы, кто-то, проходя мимо, плюнул на плиту с именем Энрико. На этот раз он намеренно пришел, чтобы очистить плиту, хотя бы ненадолго – до тех пор, пока следующий прихожанин не осквернит ее презрительным плевком.
Человек, наблюдавший за ним сегодня, вызвал у Джулиано странные ощущения. Он и прежде видел евнухов, и они всегда вызывали у него чувство неловкости. Джулиано сразу же понял, кто перед ним. В этом существе не было ничего мужского, но это странным образом встревожило его; в глазах, в скорбно поджатых губах евнуха Джулиано заметил невыразимую боль. На миг совершенно незнакомый, посторонний человек смог заглянуть ему в душу и увидеть там незаживающую рану.
Почему Джулиано решил вытереть могильную плиту? Он не знал своего прадеда, не испытывал к нему родственных чувств. Просто на плите было написано имя Дандоло. Этот человек был его родственником, он связывал Джулиано с прошлым. И не имел ничего общего с матерью-византийкой, которой он, Джулиано, был не нужен.
Венецианец вышел из храма и быстро пошел по улице, словно хорошо знал дорогу, хотя на самом деле не имел ни малейшего представления, куда идти, – просто взбирался на вершину холма, чтобы увидеть море. Джулиано всегда шел навстречу солнечным бликам на воде, к бескрайнему горизонту, глядя на который казалось, будто можно очистить свои мысли.
Чего он ожидал, когда наконец приехал сюда, в Константинополь? Этот город был ему чужим. Слишком восточным, слишком убогим. Джулиано мог бы возненавидеть его и, вернувшись в Венецию, изгнать из сердца воспоминания о нем. Да, именно так. Тогда бы он мог думать о матери с полнейшим равнодушием.
Джулиано вышел на небольшую площадку в стороне от дороги, где уместились бы лишь два-три человека, и стал любоваться тем, как волны втискиваются в узкий пролив между Европой и Азией. Казалось, художник небрежными мазками наносил краски на трепещущий холст. Картина была живая, она дышала, пульсировала. Теплый, чуть солоноватый бриз нежно ласкал кожу.
Город, раскинувшийся внизу, был похож на Венецию – и одновременно очень отличался от нее. Архитектура Венеции была легкой, воздушной, но все же перекликалась со здешней атмосферой. В Константинополе так же кипела жизнь, велась оживленная торговля – все, ища выгоду, продавали, покупали, оценивали. Тут так же разбирались в судоходстве, знали море в любом настроении: тихое, бурное, красивое, бескрайнее, дарившее шанс смельчакам и авантюристам.
И все же сходство было весьма поверхностным. Джулиано был здесь чужаком. Никто в этом городе не знал его, кроме недавнего знакомца Андреа Мочениго, позволившего ему жить в своей семье. Но причиной тому была доброта. Андре сделал бы то же самое для любого. Да, тут, в Константинополе, Джулиано никто не знал, и это позволяло ему расти, изменяться, вынашивать идеи, какими бы дикими и нелепыми они ни были.
Привязанность к определенному месту давала ему чувство безопасности, но сильно ограничивала. А ее отсутствие дарило неограниченные возможности, словно он мог парить высоко, заглядывая за горизонт. Однако это лишало человека корней, и в определенные моменты на Джулиано накатывало острое, почти невыносимое чувство одиночества.
Он никак не мог выбросить из головы воспоминание о страсти и горечи на лице евнуха, наблюдавшего за ним в храме Софии – Премудрости Божией. В его глазах была такая нежность, которая не давала Джулиано покоя.
Нужно побыстрее заканчивать сбор информации для дожа и возвращаться домой.
Когда наконец его старший помощник вернулся, Джулиано был готов к отъезду. Он узнал все, что требовалось. По крайней мере, так ему казалось. Но, даже когда Джулиано попрощался с семьей Мочениго и отнес свой сундук к повозке, у него в душе снова зашевелились сомнения. Он подумал, что опять убегает. Было ли ощущение завершенности, которое он испытывал, связано с тем, что он собрал всю необходимую дожу информацию? Или дело в том, что он удовлетворил жажду познания – и отверг Византию?
Джулиано заставил себя выбросить эти мысли из головы. Он возвращается домой.
