Возвращаясь к своим баранам, Илья вопрошает: «На что же это похоже — из избы вынести образа?! Сорвать со стены, спрятать под мышку? Срам-то какой! Грех душевный! Мне духовник давеча говорил: „Остерегайся игралищ с дьяволом, неровен час — заиграешься, не приметишь!“ Тьфу, тьфу, тьфу, тьфу, чур меня!» — Илья мелко и часто крестится, поплевывает через плечо — уберегается от заразы. «А ты не томись, инок божий, — бросает ему Никита, протирая ладони платком, испускающим сладковатые пары Jo Malone, — ты отмоли, отмажь нас, грешников, перед Господом, самому легче станет». Илья прямо взвивается, как в жопу ужаленный. «Ага, нашел скупщика краденого! — злобно шипит он, заливаясь краской негодования. — Терпи и воздерживайся, а противополагаемый источник греха сам иссякнет!» Веки Ильи трепещут, в уголках рта появляется пена с мутными пузырьками. Истонченность его тела становится угрожающей: пальцем притронешься — он и посыпется, как высушенный на солнце песок. «Да ты не серчай, брат Илья, — нехорошо улыбнувшись, говорит Никита, — ты вот что, ты это — хвост опусти и в штаны сзади заправь». Илья снова подскакивает и в томительном ужасе хватает себя за задницу. Макс громогласно хохочет, постукивая об пол стальными подковами. Никита аккуратно складывает запревший в руках платок и пристраивает его в верхний карман веером:
«Иду я минувшей зимой по площади Ильича, где до того, с приезда в эту дыру, ни разу не был. Иду, как в просроченном сне, и не верю — кинотеатр „Заря“ забит досками; вождь с оттопыренной задницей на бетонном земном шаре маячит; свора собак огрызается, того и гляди накинется; ветер повсюду свищет, снег разгоняет; вокруг — ни души, одна старая баба из-за сугроба, как из-за прилавка, шапкой торчит и — не хотите, не верьте — торгует. Подхожу, говорю: мать, в каком ассортименте сегодня работаем? Да вот, говорит,
Илья трясет головой и выставляет растопыренную пятерню, которая служит ему щитом, сдерживающим натиск услышанного. Макс хохочет в луженую глотку, не совсем, видимо, понимая, в чем цимес рассказа. «Вот и вся твоя вера, мой „смертный брат“ во грехе, отрок Илюша», — заканчивает Никита. «Вера, — произносит тихо Илья, побелев от хлынувшей горлом злобы, — не в картинках, а в естестве; вера есть то, что есть человек если ее изъять, одна „пыль на ветру“ и останется, выжженная плоть без души…» — «…Я все ищу вторую половину, / На днях, надеюсь, дело будет в шляпе…» — нараспев читает Никита, хлопнув Илью по вздрагивающему колену.
Макс кулаком вытирает слезы, спазматически от смеха подрагивая: «И я вот, блин, иду как-то по площади. Там игровой автомат на углу прямо поставлен, за киоском „Утварь и Ходовое“. Стоит, блин, однорукий бандит под козырьком от дождя, а к нему очередь из двух древних старух пристроилась. В валенках, ватниках, платках до ушей. Первая кидает бабло и за рычаг, осенившись крестом, дергает, а вторая с ноги на ногу перепрыгивает и в бока окоченелыми граблями себя тычет. Привет, говорю, однополчанам. На какие бабки играем? Старухи шуганулись со страху, мелко попердывая: на свои, говорят, на ветеранские, на пенсионные, а что, разве нельзя, если власть для народа поставила? Отставить базар, говорю, я не из органов. „А с какого рожна тогда ты с нас спрашиваешь?“ — завопили старухи. Так я — Робин Гуд, говорю, поясню вам буквально: граблю богатых, а что самому не схавать, башляю старухам и вдовам на долгую память. По обстоятельствам. Ой ли? — читаю в выползших из-под платков сморщенных глазках, хотя с искрой надежды. Я вам сейчас реально рейд покажу, а у бабулек и уши торчком. Подхожу к автомату — а там у первой старухи две сливы, три вишни, в общем хуйня какая-то — и к-а-а-к ебану кулаком по железу. Бабло через дырку в грязищу посыпалось. Старухи бряк на колени и давай вместе с жижей монеты по карманам распихивать, а жижи — по пояс, вслепую руками шарят. Даже „мерси“ бабуленьки не сказали».
