Блестящее одиночество полностью

Макс открыл дверь кованым сапогом, то есть — как бронзовый футболист в парке культуры и отдыха — медленно замахнулся и нежно ударил подковой. Дверь разлетелась в щепы, и, пройдя через сени, мы оказались в парадном покое, вполне просторном и жизнеустроенном. Макс левой рукой, держа ноги в правой, выудил откуда-то тщедушного мужичонку и повесил за шкирку на гвоздь у печи, видимо, предназначенный для кухонного полотенца. Дети пронзительно завизжали и скопом, в количестве четырех, сокрылись под лавку. Хозяйка, имитируя обморок, неловко грохнулась наземь, по дороге наткнувшись на кочергу, и так, словно курица на вертеле, навеки застыла. Макс швырнул ноги на середину светлицы. «Твои?» — спросил он ласково и дал мужику в поддыхало. У висельника глаза полезли вон из орбит — он принялся корчиться на весу; группироваться в кучку, как засыпающий ночью цветок; широко раскрывать рот, безуспешно, по-рыбьи, хватая воздух. «Братцы, как на духу, не мои», — наконец выдавил он, захлебнувшись мочой и страхом, и темные струйки симметрично потекли вдоль штанин, на дощатом полу превратившись в красноватую лужицу. «Петуха пустить вам хотел, с вилами посредь мужиков на барыню шел, но ничего мне про ноги неведомо, они — не мои!!!» — и висевший стал бить себя кулаком во впалую грудь с пустым гулким эхом. Никита, спихнув наземь герань, брезгливо примостился на подоконнике, чиркнул спичкой по кожаной тонкой подметке и затянулся дурящей травкой, умершей в анаше. «Так чьи же тогда?» — миролюбиво спросил он, воздев лицо и пуская в закоптевший низенький потолок кольца седого дыма. Мужик — точно прилежный, не по заслугам наказанный ученик — склонил голову влево, потом вправо и с уверенностью сказал: «Так, ить, Махруткины будут ноги». — «Чьи? — спросил Никита, взирая на кончик тлеющей самокрутки. — А величать-то Махрутку как прикажешь? По имени — батюшке?» — «Так, ить, Махруткой», — ответил мужик, громко сглотнув слюну. «А сам Махрутка-то где?» — поинтересовался Никита, дыхнув анашой на залапанное стекло. «Так, ить, помёр намедни», — мужик, будучи в нетерпении посодействовать следствию, дернулся всеми конечностями, наподобие подвешенной марионетки, сорвался с гвоздя, разодрав рубаху, и брякнулся в лужу.

Макс заскучал. Никитушка прав — «развернуться» и впрямь было негде. И бедный Макс все ходил туда-обратно кругами, пиная валявшиеся бутылки и прочую домашнюю утварь. Детвора, сгрудившаяся под лавкой, седьмым чувством прозрела, что бить больше не будут, и из прикрытия с любопытством светила глазятками. Один вихрастый пацан до того охамел, что прицелился и выпалил из рогатки Максу в зад, но жертва преступника за руку не поймала, приняв инцидент за укус нехорошего насекомого. Попривык к ситуации и мужик, обмякший в зловонной луже, — смотрел молодцом и готов был на трезвую голову давать показания. На грязном полу задергалась баба. Одним сильным рывком, ухватившись двумя руками, выдернула кочергу, торчавшую из промежности. Поднялась, отряхнулась, одернула задравшийся к пузу подол и принялась собирать разбросанные бутылки. Потом удалилась в сарай, приперла охапку дров, растопила стылую печь и поставила на огонь чан еды. Непостижимо и поразительно, но тетка нас больше не видела — мешала в кастрюле бурду; издалека, прямо от пышной груди, метала на стол тарелки. Детвора расселась по привычным местам, лупя друг друга пустыми ложками. Гадливо поморщившись, Никита открыл серебряную папиросницу с сюжетами из Ватто на выпуклой крышке — с дамами, лежащими на лужайках; галантно, в поклонах, склоненными тонконогими кавалерами — и раскурил новую самокрутку.

Взмокший в луже мужик с удовольствием начал «колоться». В переводе на русский язык его рассказ звучал приблизительно так: