Блестящее одиночество полностью

Илья закрывает ладонью рот и пулей выскакивает из избушки. Там, за окном, в кустах бузины его рвет. Никита покашливает в кулак и, по обычаю, усмехается. «Мальчики, — говорю, — ваша невозмутимость достойна зависти, но факт остается фактом, что в нашем шкафу, а la letter, лежит подброшенный нам скелет, и с этим что-то придется делать. Как говорится, „res non verba“[10] или — для умного сказанного достаточно». Никита и Макс оборачиваются и в изумлении взирают на отрубленные ноги, в пылу разговора упущеные из виду.

Ребята не хотят меня брать, дело есть дело, но мне интересно, и я слезно напрашиваюсь. За главного оставляем Илью, ушедшего с расстройства в религиозные размышления. Берем ноги, садимся в машину. «Макс, попрошу без эксцентрики и эксцессов! — предупреждает Никита. — Будь так любезен — с людьми вдумчиво, нежно и ласково. Я бы вообще в разборки вступать не стал, ну уж коли настаиваешь…» — «А я не спущу, — ревет Макс, — я покажу, как ноги подбрасывать! А если бы мадам под стеной стояла?» — «…Такие женщины живут в романах, /… / За них свершают кражи, преступленья, / Подкарауливают их кареты / И отравляются на чердаках…» — говорит Никита. — «При чем здесь мадам? Вшивеешь после Москвы. Помахаться пришла охота, все и дела. Развернуться б тебе здесь — да негде». Никита презрительно пшикает, демонстрируя ничтожность местных масштабов. «Блин, — парирует Макс, — тут не вшивеешь, а теряешь годами наработанную квалификацию! Тело, блин, спит, мускулы стынут, ржавеют…» — «Человек ты простой, ценишь все прямо, — прерывает его Никита, — а ты поищи обходной эстетический интерес, поэкспериментируй, обойдись без мочиловки — это здесь ни к чему, до смешного, хоть бы по стилю, делу не соответствует». — «Естественное не безобразно!» — кричит Макс. «Да! Но всякая красота в неподдельном единстве формы!» — орет Никита. Любопытно, что иногда ребята в моем присутствии говорят так, будто меня с ними нет. А может, меня действительно тогда с ними нет, или им только кажется? Хорошо бы удостовериться как-нибудь на досуге. «А что пришлых тут нисколько не чтут, так это вполне о’кей. Разве в Москве многим иначе?» — мирно спрашивает Никита, выдержав паузу. «Вот тоже сказал, в Москве! — искренне изумляется Макс. — Это ж другое дело! В Москве кто под носом воняет? В обобщении говоря — черножопые! А мы что, черножопые? Мы же свои, русские, только приезжие!» — «Ты так считаешь? — иронично спрашивает Никита. — Смотря под каким углом „своих“ и „чужих“ станем рассматривать, а углов таких, брат, чертова дюжина. Делить на людей и „людей“ можно до бесконечности и каждый раз — самым неожиданным образом. Возьми, например, поэтов, или пьяниц, или пидарасов. Каждое из этих „сообществ“, в зависимости от нужды, всегда можно переместить из графы „про“, что значит „свои“, в графу „контра“, что значит „чужие“. Или ровно наоборот. Отечество, брат, в дыму, как знать, что ему завтра „привидится“?» — «Не понял, разъясни, — тупо уставившись на Никиту, просит Макс, и — немного подумав: — Я знал алкоголика, который писал стихи и был, на все сто, лидером». Никита, пропустив мимо ушей замечание Макса, меланхолически продолжает. «Раз… ангел превращений отлетел. / Еще немного — я совсем ослепну, /И станет роза розой, небо небом, / И больше ничего!.. В нашей двузначной и более ситуации пафос процитированного отрывка теряет свою мощь. То художественное бессилие природы, которое отвергал поэт, не приемля прозаичной дословности, анти-метафоричной по сути, могло бы для нас стать спасением. Но, увы, „ангел превращений“, на отсутствие которого поэт сетует, опять с нами. Только это уже не тот „ангел“, а другой — унылый и злобный. Не „творить“ он не может, но все его творения — пустота, которая имеет обратную силу, — она опустошает действительность. Наш „ангел“ выдумал „выпотрошенную“ метафору, в которой заключена смерть смыслов, — Никита притормозил у неказистого деревянного домика. — Смыслов привнесенных и изначальных… Вот так». Макс почесал в затылке, крякнул, прочистил горло и сказал: «Блин, Никит, ну, ты и накололся сегодня». Разговоры ребят меня забавляют, разговоры дегенерата, принявшего эстетическое за нравственное, с тупым отморозком, таким эластичным в вопросах морали, как стоеросовая дубина. Вылезши из машины, мы энергично захлопали дверцами, хлопки прозвучали в ночной тишине, будто выстрелы. По избе заметались всполошенные удлиненные тени, то и дело кто-то полглазом выглядывал из-за ситцевой занавески и тут же отскакивал.