Он схватил Омниа за запястье и потащил за собой.
— Эй, куда ты меня ведёшь?! — Омниа еле-как переставлял за ним ноги.
— Идём.
Сеилем даже не обернулся и не оборачивался всю дорогу. Он раздвигал ветви растений, расчищая себе путь, и те хлестали Омниа по лицу, раздавая пощёчины. Ведомый спотыкался, его длинные волосы путались в ветках и оставались там, потому что Сеилем и не думал сбавлять темп. Он шагал на всю ширину и не ослаблял хватку на запястье принца, пока они не пришли.
Омниа ничего не видел за его широкими плечами, но Сеилем выдернул его из-за своей спины, отчего херувим чуть не пропахал носом камень, и развернул за плечи.
Воздух обжигал горло, а стук сердца отдавался в ушах. Пальцы Сеилема больно впивались в кожу, и спиной Омниа чувствовал те ничтожные сантиметры, что их разделяли. Слишком близко.
— Смотри, — отчеканил Сеилем ему на ухо.
Перед ними лежало блюдце зеркальной воды, в котором плясали звёзды. А в центре возвышалась она — скульптура русалки.
Мягкие локоны развевались так, будто она живая, сидит себе под водой. В глубоко посаженных глазах и губах, которые и в камне хотелось поцеловать, узнавались родные черты. Даже в лунном свете было видно, как искусно она выполнена: каждая прядь волос, фактура коралловых украшений, жилки на хвостовом плавнике. Скульптура поразила даже искушённого теосийского принца: то была вершина человеческого мастерства.
Вся Сиитла была царством Ёнико, а это была его королева. Его любовь. Его Аамо.
Сеилем разжал пальцы и встал сбоку, оттягивая кулаками карманы.
— Аамо не просто родила меня. Лие отдала свою вечную жизнь, чтобы я появился на свет, — он наклонил голову набок и смотрел на херувима с прищуром. — Что это, если не любовь?
Омниа потупил взгляд. Ему нечего было сказать: конечно, это была любовь. Сеилем отступал в темноту, не желая больше находиться рядом с ним. Он уже развернулся, всё так же держа руки в карманах.
— Подожди! — окликнул Омниа.
Полукровка замер на мгновение, а потом только ускорился, юркой змеёй скользя по ступенькам. Омниа бросился за ним. Он не знал, что будет делать, что будет говорить, но чувствовал: если даст ему уйти — упустит Сеилема навсегда. За ночь раствор в стене застынет, и принц может хоть вывернуться наизнанку, но не станет ближе к Сеилему ни на шаг.
Сеилем был на голову выше и шаги у него были длиннее. Омниа всё никак не мог догнать его, натыкаясь на ветки растений и корни деревьев. Кругом было темно, и он боялся упустить фигуру впереди за очередным поворотом. Наконец, лес расступился, и херувим осмелился взлететь, озаряя Сеилема светом крыльев.
— Стой, — Омниа перегородил ему путь.
Сеилем наткнулся грудью на выставленную руку. Он выпрямился и смотрел на Омниа свысока. В его глазах зажегся слабый интерес.
Чужое сердце билось под ладонью. Омния понимал: мало было просто извиниться. Он должен был положить на другую чашу весов что-то столь же личное. Он должен был открыться и быть уязвимым. И после всего, что он наговорил, у Сеилема было полное право его ранить.
— Мне очень жаль, Сеилем, — он старался смотреть ему в глаза, но не смог продержаться хоть сколько-то долго, — Я ужасно себя вёл. Потому что я дурак, — Омниа усмехнулся, и уголки губ Сеилема подёрнулись улыбкой, — и потому что я боялся. Я боялся довериться и снова быть преданным, — он сглотнул ком в горле и вернул взгляд на мерцающие звёздами глаза напротив, — Ты знаешь, кто такой Эдил?
Сеилем кивнул.
— Мы росли бок о бок всю жизнь, делили всё… Даже фразы заканчивали друг за другом, — Омниа улыбнулся. — Только в будущем я должен был стать Императором, а он — защищать меня ценой своей жизни, — Омниа смотрел вперёд и, казалось, не видел ничего, кроме Эдила, поддразнивающего его на тренировке; Эдила, крадущегося с ним в девичьей ночнушке мимо комендантки; Эдила, кивающего ему перед трюком с падением; Эдила, коленом придавившего его горло.
— Что случилось? — Сеилем взял его за руку.
— Эдил…— Омниа выдохнул и моргнул пару лишних раз. — Он пытался меня убить.
В голос влезла хрипота. Во рту пересохло. Он смотрел на Сеилема, и картинка размывалась перед глазами.
Омниа не понял, когда по его щекам потекли горячие слёзы. Он пытался вытереть их об рукав, отвернуться от чужих глаз, уйти, в конце концов — но Сеилем не отпускал его ладоней. А эти дурацкие слёзы всё текли и текли. Он плакал, не издавая ни единого звука.
Омниа переполнял гнев больше него самого. Он не понимал до конца, на кого злится: на Эдила, на отца или на себя. Он чувствовал себя разбитой вазой: там осколок, тут осколок, и даже если собрать их вместе — они развалятся снова. Что-то свербело под рёбрами, мучая его. Неидеальный — вот каким он себя чувствовал.
Сеилем точно знал, что делать, когда люди плачут. Его руки сомкнулись у херувима за спиной. Полукровка прижал Омниа к себе, водил горячими пальцами вдоль позвоночника. Потихоньку Омниа приходил в себя: здесь безопасно, здесь можно быть неидеальным.
Они ещё долго стояли так: Сеилем — уткнувшись носом в золотую макушку и выбирая из волос мусор, Омниа — дыша запахом его тела.
Комментарий к Глава 9
